Глава 9

ЕЛЕНА

Мне нужны все силы, что у меня есть, чтобы не сломаться и не заплакать. Ничто и никогда не ощущалось так хорошо, как Люциан, обнимающий меня. Мои мысли разбросаны повсюду, но мне удается зацепиться за одну. Люциан сделал то, чего не смог Альфонсо — он заставил Данте уйти.

Впервые в моей жизни кто-то заступился за меня. Этот человек, которого я должна бояться, проявил ко мне сострадание, когда я тонула в отчаянии. Он защитил меня.

Я крепче обнимаю его, зажмурив глаза и сдерживая слезы, потому что чувствую себя в безопасности.

Безопасность.

Я не могу вспомнить, чувствовала ли я когда-нибудь себя в безопасности.

Это заставляет меня хотеть цепляться за Люциана вечно, но, зная, что это невозможно, я ослабляю хватку вокруг его талии. Я прижимаю руки к его бокам, но когда Люциан не отстраняется, а вместо этого крепче сжимает меня, мои глаза снова закрываются. Я глубоко вдыхаю запах его лосьона после бритья и впитываю ощущение его сильного тела, прижатого к моему.

Это успокаивает, а не угрожает.

Когда кто-то показывает мне что-то, кроме жестокого обращения, начинают разрушаться стены, которые я пыталась построить вокруг себя. Это обнажает те части меня, которые я так усердно скрывала от жестокости Данте.

Человек, который умирал от желания почувствовать нежное прикосновение.

Девушка, которая только хотела, чтобы ее любили.

Женщина, которая хочет быть свободной.

Зная, что я не смогу долго бороться со слезами, я снова пытаюсь отстраниться, но Люциан все равно не отпускает.

И. Это. Разрушает. Меня.

Я раскалываюсь на миллион кусочков, каждый из которых показывает проблеск ада, которому я подвергалась.

Я задыхаюсь, уткнувшись в грудь Люциана, и мои пальцы впиваются в дорогую ткань его пиджака, когда слезы текут из моих глаз.

Он кладет одну руку мне на затылок и целует мои волосы. Вместо того, чтобы утешить меня, это разбивает мне сердце. Это обнажает меня, потому что этот человек будет править мафией, а это значит, что он жестокий и опасный. Невозможно, чтобы таким монстром, как Данте, мог управлять кто-то, кто не является еще большим монстром.

И даже зная это, я не хочу, чтобы Люциан отпускал меня. Он достаточно силен, чтобы бороться со всеми моими демонами. Если бы только он сам не был демоном.

Стук в дверь, наконец, заставляет руки Люциана ослабить хватку на мне. Его руки ложатся мне на плечи, и я опускаю голову, не желая, чтобы он видел мои слезы.

Дыхание Люциана обдувает мой лоб, а затем его рот прижимается к моей коже. Я зажмуриваюсь, еще одно ошеломляющее чувство комфорта пронзает меня. Мой желудок сжимается и вращается одновременно, это ощущение заставляет меня в миллион раз лучше осознавать мужчину рядом со мной.

В тот момент, когда Люциан обходит меня, чтобы открыть дверь, я разворачиваюсь и убегаю в ванную. Я закрываю за собой дверь и на мгновение прислоняюсь спиной к дереву, мне просто нужно отдышаться.

Я в замешательстве. Ошеломлена. Разорвана. Полна беспорядка.

Это из-за Люциана, а не неожиданного визита Данте.

Мое сердце хочет умолять Люциана продолжать обнимать меня. Мое тело ощущает его так, как я никогда раньше не ощущала ни одного мужчины. Но мой разум... мой разум кричит мне бежать. Убежать от монстров в этом мире, потому что не имеет значения, как они выглядят, какие костюмы носят или насколько приятны их руки — по сути, все они одинаковы — злые и жестокие.

Ох, Елена. Не делай этого с собой. Ты не можешь влюбиться в Люциана только потому, что он был добр к тебе. Да, он опасно привлекателен, и да, было потрясающе чувствовать себя в его объятиях, но он все еще Люциан Котрони. У всего, что он делает, есть мотив. Это стратегия. Он думает, что может добраться до твоего отца через тебя.

Я продолжаю говорить себе это, пока не почувствую себя немного спокойнее. Подойдя к раковине, я открываю кран и брызгаю водой на лицо, охлаждая кожу. Я беру полотенце с вешалки и аккуратно вытираю капли с правой стороны лица.

Затем я поднимаю голову и смотрю в зеркало. На моей челюсти образуется уродливый синяк, а пальцы Данте оставили на моей шее резкие красные отпечатки.

И впервые я чувствую себя чрезмерно застенчивой из-за отметин. Я не на вилле, где я заперта в своей комнате, чтобы никто их не видел. Не то чтобы кого-то там это когда-либо волновало.

Важно то, что Люциан их видел, и от этого стыд обжигает мои щеки.

Боже, меня уже волнует, что он думает обо мне.

Мне нужно остановить то, что происходит между нами. Я не знаю, каковы намерения Люциана, но я могу контролировать свои чувства, и я отказываюсь влюбляться в него.

Когда проходят минуты, и я знаю, что не могу вечно прятаться в ванной, я распускаю волосы из хвоста и быстро провожу по ним расческой. Я позволяю шелковистым черным прядям закрывать половину моего лица, падая, как занавес, на синяки. Я делаю глубокий вдох, прежде чем подойти к двери, и, низко наклонив голову, открываю ее.

Мое сердце мгновенно начинает биться быстрее, и я не уверена, от стыда ли это за отметины на моей коже, или от неоспоримого влечения, которое я испытываю к Люциану, или от того и другого.

Все, что я хочу сделать, это броситься обратно в ванную, но вместо этого я медленно пробираюсь через спальню, пока не достигаю дверного проема. Слегка приподняв голову, я заглядываю в гостиную как раз в тот момент, когда Люциан смотрит в мою сторону. Мы оба замираем, он с полотенцем в руке, а я умираю от смущения.

Первым заговаривает Люциан, его тон мягкий, но все еще повелительный.

— Иди сюда, маленькая птичка.

Я с трудом сглатываю нервозность, крутящуюся в моем животе, и иду к нему. Когда я оказываюсь на расстоянии вытянутой руки, Люциан поднимает правую руку к моему лицу. Его пальцы касаются моей кожи, когда он заправляет волосы за ухо, а затем прижимает полотенце к моей челюсти. Оно ледяное, мгновенно леденящее мою кожу.

Я опускаю глаза на его грудь, но затем он подходит ближе ко мне и поднимает левую руку. Его рука обхватывает мой затылок, и это заставляет меня чувствовать себя окруженной им.

— Лед поможет от опухания, — объясняет он низким тоном, который угрожает создать интимный пузырь вокруг нас, — Но ты, наверное, это уже знаешь, — его слова заставляют меня поднять на него глаза, и он говорит, — Я думаю, что Данте бил тебя раньше,

Он хочет, чтобы я ему рассказала? Разве это имело бы значение, если бы он знал все, что Данте сделал со мной?

Я ищу ответы в его сильные чертах, но все, что я нахожу — это еще большее замешательство. Стоя так близко к нему, с его лосьоном после бритья, наполняющим воздух, только заставляет мое сердце биться быстрее. От этого у меня трепещет в животе, а по коже бегут мурашки.

Хочу ли я, чтобы он знал?

Мои самые глубокие страхи. Мой самый темный позор. Мои кошмары.

Нет, я не хочу, чтобы он знал. Я не хочу, чтобы кто-нибудь знал.

Уголок рта Люциана слегка приподнимается.

— Ты не обязана мне говорить, — говорит он, как будто может прочитать мои мысли, — Но... — он наклоняется, пока его дыхание не согревает мое ухо, — Если ты скажешь мне, я, вероятно, убью Капоне.

Мои глаза слегка расширяются, и на мгновение я испытываю искушение. Боже, я никогда в жизни не испытывала такого искушения. Если я пожертвую своими самыми глубокими, самыми темными секретами, Люциан убьет Данте.

Когда Люциан отстраняется, его губы скользят по изгибу моей челюсти. Мое дыхание срывается с губ, и, не задумываясь, я отстраняюсь, быстро устанавливая безопасное расстояние между нами. Полотенце выпадает из его рук, и ледяная жидкость проливается на пол.

Мои глаза сталкиваются с темно-карими глазами Люциана, и выражение в них заставляет мое сердце мгновенно забиться в груди. Он смотрит на меня с хищным желанием.

Я видела этот взгляд раньше. Много раз, когда Данте осквернял меня.

Но страх, пронизывающий меня, совсем другой. С Данте ужас всегда сопровождался отвращением и опустошающим стыдом. Это было травмирующе.

С Люцианом… это пугает меня по другой причине. Никакого отвращения. В этом нет ничего постыдного. Я наполнена только нечестивым страхом, потому что было бы так легко влюбиться в него. Было бы так легко найти убежище в его объятиях. Чтобы он сражался в моих битвах.

Только это будет стоить мне свободы, и это единственное, от чего я не хочу отказываться. Это единственное, что поддерживало меня в течение последних четырех лет.

Люциан выглядит как собственник. Как только я буду у него, я просто снова стану пленницей. Единственное, что изменится, это стены моей тюрьмы.

И одному Богу известно, свидетелями каких новых ужасов они станут.

* * *

ЛЮЦИАН

Черт, это тяжело. Я пытаюсь не напугать Елену до смерти, но невозможно скрыть, что я чувствую. Чем более пугливой она становится, и чем сильнее растет ее страх, тем больше я, блять, хочу ее.

Самая темная часть меня хочет почувствовать, как она дрожит. Я хочу услышать, как она умоляет меня о пощаде, а не проклятую статую в саду. Я хочу, чтобы она боялась только меня, чтобы она полностью подчинилась.

Это чертовски больно, но желания непреодолимы.

Я делаю глубокий вдох, борясь с доминирующей частью себя, пока мои мышцы немного не расслабляются.

На моем левом плече сидит дьявол, нашептывая мне, чтобы я взял то, что хочу. Чтобы сделать Елену моей. Чего бы это ни стоило. Неважно, сколько крови мне придется пролить. Не важно, какой ущерб это нанесет имени моей семьи.

На моем правом плече сидит ангел, умоляя меня найти сострадание в моем сердце. Быть нежным с этой сломленной маленькой птичкой. Не быть просто еще одним мужчиной, который навязывает ей себя.

Господи, прямо сейчас я хочу сбросить ангела с плеча и послушать дьявола.

Я сжимаю руки в кулаки, борясь за контроль над сильными эмоциями, а затем мне удается сделать шаг назад.

Уходи, Люциан. Прежде чем ты сделаешь что-то, о чем пожалеешь.

Мой взгляд скользит по Елене, где она смотрит на меня широко раскрытыми, полными страха глазами.

Как это произошло? Как этой миниатюрной женщине удалось согреть самую холодную часть меня?

Не говоря ни слова, я отворачиваюсь от нее и выхожу из комнаты. Я закрываю за собой ее дверь и делаю пару шагов к своей. Отпирая ее, я открываю тяжелую деревянную дверь и, войдя в гостиную, захлопываю ее за собой.

Блять.

Нуждаясь в некоторой ясности, я достаю телефон из кармана и набираю номер отца.

— Сын? — он отвечает, как всегда.

— Papà — Папа, — говорю я, зная, что это привлечет его внимание. Я называю его так только тогда, когда мне нужен мой отец, а не глава мафии.

— Что случилось? — он тут же спрашивает, с беспокойством подбирая слова.

— Я… На самом деле я не знаю, — признаюсь я, — Это Елена Лукас.

— Что? Скажи мне, — требует мой отец, его беспокойство за меня лишает его терпения. После смерти моей матери я стал миром своего отца. Я знаю, что он живет и дышит ради меня. На свете нет никого, кого он любил бы больше.

— Она заставляет меня чувствовать, — выдавливаю я слова из своих губ.

Иисус, она заставляет меня чувствовать. Все.

— Dio — Боже, — он бормочет по-итальянски, — Сейчас не время, Люциан.

— Я знаю, — выдавливаю я, — Поверь мне, я знаю.

— Не действуй сердцем. Дай мне время. Как только угроза будет устранена, мы сможем поговорить о Елене.

Время. Это то, чего у меня нет.

— Через две недели она выходит замуж за Данте, — сообщаю я ему.

— Merda — Дерьмо, — ворчит он, — Это действительно последнее, о чем мне нужно беспокоиться, — он раздраженно выдыхает, — Ты думаешь своим членом или это нечто большее?

Хотел бы я, чтобы это был только мой член. Тогда я смог бы выебать ее из своего организма.

— Люциан? — мой отец огрызается, когда я слишком долго не отвечаю.

Зная, что я ничего не могу скрыть от него, я говорю.

— Я чувствую к ней то, чего никогда раньше не чувствовал. Я понятия не имею, что с этим делать. Я просто… Я хочу ее, и это затуманивает мой разум.

Я слабый.

Боже, она делает меня слабым.

Это совсем не хорошо.

— У нас есть две недели. Разберись со своим дерьмом. Если ты все еще будешь хотеть ее через семь дней, я поговорю с Валентино.

Возможно, я хочу ее сейчас, но значит ли это, что я буду хотеть ее всю оставшуюся жизнь. Готов ли я жениться на ней? Против ее воли?

Я понятия не имею. Для меня это все ново.

Но у меня есть семь дней, чтобы понять, что, черт возьми, я чувствую к ней.

— Спасибо, — бормочу я, подходя к дивану. Я сажусь и тяжело вздыхаю, — Papà — Папа… что ты почувствовал, когда встретил маму?

Он делает паузу на мгновение, затем отвечает.

— Я был мгновенно одержим. Твоя мама околдовала меня. Она стала единственным, чего я хотел. Я бы убил за нее. Я бы забрал ее против ее воли, если бы это был единственный способ заполучить ее.

Я выпрямляюсь, на моем лбу появляется хмурая складка.

— Но мама любила тебя… верно?

— Да, мне повезло. Она ответила мне взаимностью, и мы поженились месяц спустя. Несмотря на то, что это было устроено твоим nonni — дедушкой, у нас не было возражений.

Я знал, что мои дедушки были теми, кто организовал свадьбу, чтобы объединить две семьи, но я не знал, что мои родители влюбились в тот момент, когда они встретились. Я никогда не спрашивал об их любви, потому что не хотел причинять своему отцу душевную боль.

Я знаю только то, что видел, пока была жива моя мать. Их любовь была теплой, и она наполняла наш дом до краев.

Мне нужно знать, поэтому я спрашиваю.

— Как я узнаю, что это любовь, а не просто похоть?

— Ты не узнаешь, сынок. Для меня это одно и то же. Ты не можешь любить то, чего не хочешь. Чем больше я хотел твою маму, тем больше я ее любил. С каждым днем, прошедшим с тех пор, как она ушла, моя любовь к ней только росла. Она единственная для меня.

Я потираю пальцами лоб, не зная, что я на самом деле чувствую к Елене.

Защиту. Да.

Притяжение. Черт возьми, да.

Собственничество. Да.

Но любовь?

— Если за семь дней твои чувства к девушке вырастут, тогда ты узнаешь. Если они исчезнут, ты получишь свой ответ.

Пока они только растут.

Я киваю.

— Хорошо, — я сглатываю, затем продолжаю, — Как там дела?

— Я начинаю думать, что должен был позволить тебе вернуться домой, — смеется мой отец.

— Да, в следующий раз ты будешь меня слушать, — поддразниваю я его.

Мой отец вздыхает.

— Алексей говорит, что Кабельо ушел в подполье. Нет никаких признаков того, что он был убит. Нам просто нужно найти его сейчас, и тогда проблема будет решена.

— Это хорошие новости, — бормочу я, желая, чтобы это дерьмо тоже закончилось.

— Я должен идти. Не делай глупостей. Ты меня услышал?

— Да, Papà — Папа.

Мы заканчиваем разговор, и я бросаю телефон на кофейный столик. Откинувшись назад, я устраиваюсь на диване и смотрю на огромные окна.

Семь дней.

Это не так долго, но это лучше, чем ничего.