ГЛАВА 16

Вся следующая неделя проходит в прострации и самобичевании, что накатывает время от времени, как девятый вал. Я виню себя в гибели единственного друга, в том, что не смогла сбежать или убить Басаева, когда у меня была на это возможность. Рыдаю в подушку и через силу заталкиваю в себя еду.

Меня никто не беспокоит за исключением лишь охранника, что иногда заходит с едой. Иногда с ним приходит женщина, которую я до этого видела только пару раз. Она убирается в комнате, забирает в стирку грязные вещи, которые я бросаю прямо на пол, моет ванную и туалет, а после уходит.

Я не говорю с ней, потому как знаю, что никакой поддержки от людей Имрана мне не будет. А если каким-то чудом и выйдет кого-нибудь разжалобить, он тут же будет убит.

Сам Басаев меня не беспокоит вот уже несколько дней. Я слышу, как поздними вечерами он заходит в свою комнату, а по утрам уходит. Но к моей двери не приближается, и я почти отхожу от шока.

Очередной солнечный день, я заставляю себя встать с постели и подойти к окну. Там уже холодно, а деревья стоят голые, тянут кривые ветки к окну. Равнодушно думаю, что если бы не проклятая тюремная решётка, я могла бы спуститься по дереву вниз и попробовать сбежать. Но желания как такового почему-то нет. Наверное, я просто устала верить в то, что смогу освободиться.

Когда дверь позади тихо открывается, я уже знаю, кто пришёл. Чувствую. Только он ходит так, словно крадущийся хищник. И каждый раз у меня на затылке поднимаются волосы. Мерзкое чувство страха, которое я ненавижу всей душой. Правда, не так сильно, как ненавижу его источник.

– Доброе утро. Погода замечательная, хотя уже довольно прохладно. Оденься потеплее.

Я приказываю себе повернуться, потому что разговора с ним не избежать. Смотрю в лицо подонку.

– Я куда-то иду? – спрашиваю ровным тоном, но в груди начинает стучать сердце. Целую неделю я не слышала своего сердцебиения. Думала, у меня уже и сердца не осталось.

– Мы идём на прогулку. Ты же просила меня как-то об этом. Забыла? – куда подевалась его мерзкая ухмылка? Или он ликует в душе, глядя на раздавленную, уничтоженную жертву?

– На прогулку? Мне теперь можно выходить?

– Со мной – да.

Кисло улыбаюсь и бреду к шкафу. Снимаю с себя халат, бросаю его на пол и достаю первые попавшиеся джинсы и толстовку. Когда надеваю последнюю, позади слышится шорох, и я вздрагиваю.

– Ш-ш-ш, – звучит прямо над ухом, и волосатая ручища чудовища обвивает мою талию. – Не ори только, – прижимает меня к себе рывком, руки ложатся на мои груди, ещё не прикрытые одеждой, пальцы легонько сжимают соски, играют, поглаживают.

Дыхание Имрана на моей шее становится частым, горячим, и в голую поясницу вжимается твёрдая эрекция.

– У тебя только один выход – изнасиловать меня. Потому что добровольно я никогда с тобой не лягу. Ни за что, – произношу так же безэмоционально и даже не пытаюсь ему воспротивиться. Не доставлю этой сволочи такого удовольствия.

– Звучит, как вызов. Принимаю, – слышу, как ухмыляется, и отворачиваю лицо в сторону.

– Мне даже дышать с тобой одним воздухом противно.

– И снова ты меня провоцируешь, – качает головой, цокая языком. – Ай-яй-яй, какая непослушная.

– Так мне можно одеться или нет?

Он тяжело вздыхает, словно рассчитывал на что-то другое, а после отпускает меня, сам же идёт к двери.

– Жду тебя на улице, красивая. Не забудь прикрыть свои прелести, а то мне придётся грохнуть всех своих парней.

Я вздрагиваю от его слов и, ссутулившись, прилипаю к двери шкафа. Мразь. Какая же мразь бессердечная.

Но жалеть себя больше не хочется, и я, одевшись, выхожу на крыльцо. Басаев отлипает от перил, где, видимо, ждал меня, шутливо подставляет локоть, который я, конечно же, игнорирую. Спускаюсь по ступенькам, прохожу мимо Вахи, что застыл тут же и следит за мной каким-то сосредоточенным, задумчивым взглядом. Тешатся подонки. Радостно им, наверное, видеть меня поверженной и раздавленной. Они все здесь нелюди. Зверьё, понимающее лишь язык силы. А женщины для них не люди. Я так, вообще никто.

Гулять на территории дома Басаева особо негде. За исключением небольшого сада, который я уже видела на заднем дворе. Туда и направляюсь, считая собственные шаги. Его же шаги позади стараюсь не замечать.

– Красиво, да? – закатываю глаза, когда он заговаривает и, естественно, не реагирую. – Этот сад я посадил в память о матери. Она всегда мечтала о большом доме, где могла бы посадить свой сад. Она любила эту свою мечту. Наверное, ещё больше, чем меня. Потому что я напоминал ей отца, который обещал ей дать это всё, а затем просто забыл о ней и своих обещаниях. Кому нужна бродячая цыганка и её приплод. Спустя годы я приобрёл этот дом для неё. Но полюбить его так и не смог. Знаешь почему? Я не умею чувствовать. Уже давно не умею. Забыл, каково это. Всё забыл. Хотя мечтал вместе с ней.

Я остановилась у молодой высокой яблони, облокотилась на ствол. Неделя самопоедания далась трудно, и я истратила последние силы на взращивание в себе ненависти и презрения к этому недочеловеку. И истощилась, как морально, так и физически.

– К чему эта слезливая история? Я должна проникнуться и пожалеть тебя или как?

– Просто поддерживаю разговор. Тебе не надоело молчать? – он приваливается к сливе напротив, склоняет голову набок и складывает руки на груди.

– Почему цыгане? Ты же вроде не цыган? Хотя мне плевать.

– Наполовину. Ты, наверное, заметила, что мы с братом не особо похожи внешне.

– Ну… У вас характеры схожие. Очень, – равнодушно пожимаю плечами и нахожу в себе силы, чтобы оторваться от дерева и сделать ещё несколько шагов по аллее.

– Паскудная натура нам досталась от отца. А вот матери у нас разные. Мать Булата была той же национальности, что и отец. Законная жена. Госпожа. А моя – цыганка. Без роду, без племени. Её выгнали из табора за то, что связалась с моим папашей. Она доверилась ему, пришла попросить помощи, но ублюдок прогнал её с собаками, запретив приближаться к порогу своего дома. Богатого дома. Со всеми удобствами и роскошью. С садом и цветами. А моя мать жила со мной на улице, клянча милостыню да гадая по рукам, – он не спеша следует за мной, однако не приближается вплотную, и это даёт возможность абстрагироваться.

– Мне плевать, Имран. Плевать, почему ты стал таким моральным уродом. Плевать, кто тебя там искалечил. Ты всё заслужил.

– Заслужил? Думаешь? – догоняет меня и следует уже рядом. – По-твоему трёхлетний чумазый цыганёнок, мечтавший об отце и только-только узнавший от матери о его существовании, заслужил быть изгнанным из его дома собаками? А двадцатилетний парень, который положил уйму сил, чтобы добиться признания отца и, наконец, встать с ним рядом, получить хотя бы малую долю наследства и просто жить с любимой девушкой – он заслужил казнь? Заслужил гореть заживо в огне? Просто потому, что старший брат хотел его девушку. Законнорожденный, достойный сын. Подумаешь, поджёг цыгана какого-то. Да плевать. Что тут такого? Так ты считаешь? Тогда не удивляйся тому, что сама расплачиваешься за чужие ошибки, – настигнув меня, хватает за руку, больно дёргает к себе. – Или, может, ты считаешь себя лучше того цыганёнка, а, красивая? Твоя кровь чище, благородней? Чем ты лучше?

Я выдёргиваю руку из его захвата, и он, как ни странно, отпускает меня.

– Я лучше и чище хотя бы тем, что никого не убила и не покалечила. И даже угрозами тебе не удалось сделать из меня убийцу. Вот чем я лучше. И даже пережив всё это… Я не превращусь в чудовище. А ты будешь единственным, кого я убью.

Пару мгновений он смотрит на меня так серьёзно, словно, и правда, верит, что я исполню свою угрозу, а затем прыскает от смеха. Циничный, самоуверенный подонок.

– Мечтать не вредно, красивая. Но ты, конечно, можешь попытаться.