Глава 11

Нияз

Дверь машины закрылась с глухим звуком. Алия вздрогнула так, будто хлопок пришёлся не по металлу, а по её рёбрам. Не показательно — инстинктивно. Плечи дёрнулись, дыхание сбилось. На долю секунды она словно сжалась вся, а потом поспешно вцепилась пальцами в подол платья, сминая тонкую ткань. Будто могла спрятаться в ней, как в коконе. Будто платье было щитом. Или оправданием. Или последним, что у неё осталось между нами.

Глупо.

Я сел за руль и пристегнулся молча. Не потому, что мне нечего было сказать. А потому, что, если я открою рот сейчас, — сорвусь. Скажу лишнее. Сделаю лишнее.

А я и так уже слишком много себе позволил.

Руки легли на руль. Кожа под ладонями была тёплой, знакомой. Как и всё в этой машине. Как и она. Слишком много знакомого за один день. Слишком много прошлого, которое я шесть лет пытался держать под замком, а теперь оно вылезало из всех щелей, цеплялось за меня её запахом, голосом, изгибом шеи. Её запах стоял в салоне слишком явно. Слишком близко. Тёплый, женский, до боли знакомый. Не духи — кожа. Та самая нота, которая когда-то впитывалась в мои ладони, в подушку, в шею по утрам. Запах женщины, которую я знал наизусть. Которую мог бы узнать с закрытыми глазами. И ненавидел себя за то, что всё ещё узнаю.

За то, что тело реагирует быстрее головы. За то, что память плоти не подчиняется ни времени, ни злости, ни принципам.

И этот новый шёлк…

Ткань скользила по её коленям, ловила свет, подчёркивала линию стройных бёдер. Я видел это боковым зрением и злился. На неё — за то, что до сих пор такая красивая. На себя — за то, что заметил. За то, что даже сейчас, даже после всего, меня тянуло к ней, как магнитом. За то, что шесть лет прошли, а она всё ещё умела выбивать из-под ног почву одним своим присутствием.

Я повернул ключ. Двигатель отозвался низким, ровным урчанием.

— Куда мы едем?.. — спросила дрожащим голосом жена.

Но и тогда спина осталась ровной. Прямой. Слишком прямой. Как всегда. Как и сама Алия.

Гордая. Упрямая. Та же самая.

Даже сейчас. Даже после того, как я прижал её к стене. Даже после того, как слышал её «не хочу». Даже после того, как почувствовал, как она бьётся в моих руках — не слабо, не наигранно, а по-настоящему, как пойманная птица, которой некуда деваться.

Я сжал челюсть до боли. Мышцы свело.

Сейчас мне было не нужно её «не хочу». И уж точно не нужно её «хочу». Мне нужна правда. Только она.

Иначе я точно умом окончательно тронусь...

Ну а вслух:

— Туда, где ты перестанешь делать вид, что ничего не понимаешь, — ответил я сухо.

Слишком сухо и ровно для того, что клокотало внутри, требовало выхода, требовало разрушений.

Её глаза метнулись к двери. Пальцы машинально легли на ручку в жалкой инстинктивной попытке оставить за собой хотя бы иллюзию выхода.

Щелчок блокировки она услышала сразу. И замерла. Я видел, как напряглись её плечи. Как она сглотнула. Как слова, готовые сорваться с языка, остались внутри.

Правильно.

Пусть экономит дыхание.

Ей оно сегодня ещё пригодится.

Я выехал со двора и сразу прибавил скорость. Колёса мягко зашуршали по асфальту. Город жил своей жизнью — громкой, беспечной, равнодушной. Люди шли по тротуарам, торговались, смеялись, прятались от солнца под навесами. На перекрёстках ругались из-за мелочи, дети визжали, арбузы катились по асфальту, оставляя влажные следы.

Очень скоро городской рынок был уже близко.

Запахи. Шум. Толпа. Всё это накатывало заранее, как волна. И только у меня внутри всё было как под крышкой котла: кипело, давило, требовало выхода.

— Ты не имеешь права вести себя со мной так, будто я, — она запнулась, резко вдохнула, — твоя пленница.

Я чуть повернул голову, не сбавляя хода.

Пленница.

Если бы она знала, сколько раз за эти шесть лет я представлял её как раз не пленницей, а свободной. Свободной настолько, что она могла уйти к любому, кто улыбнётся ей и протянет руку. Свободной настолько, что мой сын мог бы сейчас расти без меня, под чужой фамилией. И я никогда бы о нём не узнал. Свободной настолько, что все в моём доме были бы довольны, сыты, спокойны.

И я тоже должен был быть счастлив.

По их мнению.

— Всего лишь не хочу, чтобы ты опять сбежала. У тебя это хорошо получается. А мне надоело за тобой бегать.

Она дёрнулась, будто я не правду констатировал, как она есть, а ударил. И тут же вскинула подбородок.

Я усмехнулся — сухо, без радости.

Она так и не сказала ничего. Отвернулась к окну, будто меня рядом не существовало. Как будто можно вычеркнуть человека из реальности одним упрямым молчанием. Как будто толпа, к которой мы приближались, могла её защитить.

Хотя её гордости ненадолго хватило.

— Почему нельзя это всё просто обсудить? Зачем куда-то обязательно ехать? — спросила наконец. — Ты забрал сына. Вернул меня под свою крышу. Я согласилась на все твои условия… — голос дрогнул, но она продолжила: — Зачем ещё это? Выглядит, как очередное унижение...

Унижение.

Если бы она знала, что её унижают не мои поступки, не мои руки, не мои слова и даже не моя власть. Её унижает её же ложь. Та, которую она носит как броню. Недаром говорят, броня держит удар, но режет того, кто её носит, изнутри.

Я сжал руль сильнее. Кожа под пальцами в очередной раз тихо скрипнула.

— Обсудим всё, когда ты, наконец, перестанешь мне врать, — сказал я. — Перестань, Алия. Хотя бы раз.

Она повернулась. В глазах — злость и тревога одновременно. И что-то ещё. То, что отзывалось во мне слишком живо, слишком опасно и остро.

— Я же сказала, я тебе не врала. Не знаю, что и кого, где и когда ты видел. Но это не могла быть я, — прошептала жена, будто это в самом деле могло убедить меня. — Ты… ты просто поверил им. Не мне.

Вот тут внутри качнулось что-то тёмное.

«Им».

Она до сих пор делала вид, будто всё решили моя мать, сестра или та же Азра, которая когда-то в слезах первой созналась, что вынужденно покрывала подругу, пока та лгала, изворачивалась и обманывала свою семью. Будто я был слепым быком, которого могли повести за верёвку.

Нет.

Я мог закрыть глаза и уши, не обращая внимания на чужие языки. И закрывал. Ещё с того дня, как впервые увидел её и влюбился по уши с первого вдоха, решив что женюсь на ней. Но не мог закрыть глаза на то, что видел сам.

— Очередное твоё враньё, Алия, — резко перестроился.

Машина мягко встала в другой ряд. Жена инстинктивно вцепилась в сиденье при повороте. За окном уже мелькали навесы рынка, тенты, людские фигуры, движение. Я свернул с основной дороги туда, где начиналась старая парковка. Город здесь редел, шум растворялся, оставляя пространство, запах пыли и специй, наравне с рваными тенями навесов. Под таким небом любой человек чувствует себя маленьким. Уязвимым.

Молчание упало в салон тяжёлой плитой.

Я не хотел смотреть на неё, но всё равно видел, как побелели её пальцы, как дрогнули ресницы. Она пыталась удержаться, но с каждой пройденной минутой нервничала всё сильней. И от этого, как ни странно, мне становилось почти спокойно.

Потому что если ей страшно — это хорошо. Страх не врёт. Страх не играет. Страх вывернет наизнанку всё то, что я хочу вытащить на протяжении последних шести лет.

Давно пора...

Я свернул на узкую дорогу и остановил машину. На том самом месте, где внутри меня тогда что-то сломалось и больше не срослось.

Заглушил двигатель.

Секундная тишина ударила по ушам.

И только тогда я повернулся к Алие полностью.

Она сидела по-прежнему напряжённая, красивая до боли, чужая и своя одновременно. Притягивая взгляд к той же линии шеи. К тем же губам, от которых у меня сносило крышу. Прошли годы, а она… только прекраснее.

Как сплошное наказание судьбы.

— Выходи, Алия, — постановил мрачно.

Она посмотрела на меня так, будто я приказал ей шагнуть в пропасть.

— Здесь?.. — растерялась. — Почему здесь?..

Не собирался опять применять силу, наклонился ближе скорее по инерции, рефлекторно. Слишком близко. Так, что она снова почувствовала меня кожей, дыханием, памятью.

— Всё ещё не понимаешь? — произнёс тихо.

Она моргнула. А я не стал больше ждать. Вышел сам. Вытащил наружу и её. Крепко перехватив за руку, преодолел ещё с два десятка шагов. Остановился. Поставил её снова к себе лицом.

— А теперь? Начинаешь понимать? Давай, вспоминай, Алия. Шесть лет назад. Ты стояла на этом самом месте. Я позвонил тебе. Спросил, где ты. И ты ответила. Что ты ответила мне, Алия? Давай, повтори. Повтори всё то, чем ты меня заживо похоронила. В тот день. Под этим самым солнцем. Говори правду. Или, клянусь Всевышним, на этот раз я лично заставлю тебя.

Я смотрел на неё и видел, как в её голове что-то переворачивается, ломается. Не истерика. Не крик. Не слёзы.

Осознание.

То самое выражение, которое невозможно сыграть. Когда человек вдруг понимает, где он стоит. Не просто на рынке. Не среди людей, криков и запахов специй. А здесь. На этом куске пыльного асфальта между навесами и лотками, где шесть лет назад её голос в телефоне разрушил наш брак.

Её зрачки расширились. Губы дрогнули, будто тело первым вспомнило то, что разум ещё пытался отрицать. Дыхание сбилось, стало резким, неровным, болезненным. Не от жары. Не от толпы. От страха.

Настоящего. Глухого. Того, который поднимается из живота и сдавливает горло.

— Ну? — сказал я тихо.

Даже слишком тихо для того, что и самого рвало меня изнутри.

— Вспоминай.

Она моргнула. Раз. Второй. Я видел, как слово застряло у неё в горле. Как она силилась вытолкнуть звук, но не могла, словно язык намертво прилип к нёбу.

— Я… — начала она и тут же захлебнулась этим «я».

Я шагнул ещё ближе. Не резко. Медленно. Чтобы она как следует прочувствовала, пространства для увиливания и лицемерия больше нет. Путей отступления тоже больше нет.

— Громче, Алия, — сказал, наклоняясь к ней. — Здесь шумно.

Предательница-жена судорожно втянула воздух. Плечи напряглись, будто она ждала удара.

— Я… сказала, что… — выдавила сипло, надломленно, чуждо, будто голос не её вовсе. — Что была…

Она замолчала. А меня накрыло.

Прошлым.

В нём — толпа. Плотная. Давящая. Люди плечом к плечу. Запах пота, мяса, специй, дешёвых духов. Я стою рядом со старшими — братьями отца. Вместе с теми, при ком нельзя резко сорваться. Нельзя уйти. Нельзя показать слабость. Нельзя бросить разговор и рвануть следом.

А она...

В светлом платье. На ходу поправляющая тончайший платок. Спешащая. Лёгкая. Сияющая. И тогда, когда я знаю, что её здесь быть не должно. Уже в тот момент внутри что-то падает в душу тяжёлым камнем, выбивая дыхание.

Я звоню.

— Где ты, любимая?

И слышу спокойное, без запинки, без тени сомнения: «У родителей».

Я до сих пор слишком чётко помню, как у меня потемнело в глазах. Как я уставился на экран телефона, будто он мог солгать сам. Как медленно поднял взгляд и увидел, как она ускоряется, как её фигура растворяется в людском потоке.

Я собирался пойти за ней. И пошёл.

Сделал шаг. Второй. Третий. Ускорился.

Но не успел. Она исчезла.

А сейчас...

— …у родителей, — выдохнула Алия.

И это как выстрел в грудь. Как окончательное подтверждение того, что всё это время я не сходил с ума.

Я медленно усмехнулся. Челюсть свело.

— Вот, — сказал я хрипло. — Наконец-то.

Она подняла на меня взгляд. В нём плескалась голая, неприкрытая паника. Такая, от которой сводило всё нутро.

— Ты это сказала, — продолжил я, не отрывая от неё взгляда. — Здесь. В тот день. В тот момент. И теперь, наконец, признала, — наклонился ближе, почти касаясь лбом её лба. — А теперь признай и всё остальное, Алия. Просто признай. Это уже не так сложно.

Мать моего сына замотала головой. Слишком быстро. Слишком отчаянно. Слишком резко.

— Нет.

— Нет?

— Я не… — она сглотнула. — Я больше ничего не делала. Я не изменяла тебе. Никогда.

Её голос дрожал. Но взгляд остался по-прежнему упрямым. Передо мной была всё та же Алия. Та же, которая когда-то смотрела на меня так же. И врала.

Но тогда я верил. Сейчас уже нет.

Потому-то и сорвало все жалкие остатки стопора.

Рука сама собой обхватила её за горло. Пальцы сомкнулись, чувствуя под кожей пульс. Я притянул её к себе так близко, что между нами совсем не осталось воздуха. Её грудь ударилась о мою, дыхание окончательно сбилось.

— Тогда почему ты обманула? Почему это сказала?! — рявкнул я ей в лицо. — Почему солгала мне, Алия?!

Её всхлип был коротким, сорванным. Ладони легли мне на грудь. Не чтобы оттолкнуть, а будто зацепиться, удержаться, не упасть, как если бы колени её не держали.

— Потому что… — выдохнула она. — Потому что меня попросили.

Я замер. Рука всё ещё оставалась на её горле, но давление исчезло.

— Кто? — процедил сквозь зубы.

Она зажмурилась, будто ныряя в ледяную воду.

— Азра.

Имя повисло между нами, как грязное бельё на ветру.

Поверил ли я?..

Вот уж вряд ли.

— Она умоляла, — продолжила Алия быстро, сбивчиво, захлёбываясь своими словами. — Плакала. Говорила, что, если кто-то узнает, отец её убьёт. Я… я не могла рассказать. Я просто… помогла ей. Поэтому солгала. Только поэтому.

Я медленно убрал руку с её горла.

Посмотрел на неё сверху-вниз.

И да, конечно, я всё ещё ей не верил.

Просто потому, что единожды солгавший...

— Ты правда думаешь, что я в это поверю? — спросил уже вслух.

Она покачала головой.

— Нет, — сказала честно. — Я знаю, что ты не поверишь. Потому и не говорила ничего. Какой в этом смысл?

Действительно…

Я отступил на шаг. Потом ещё.

— Значит, теперь у тебя новая версия, — произнёс я холодно. — Удобная. Почти красивая.

— Это не версия, — выдохнула жена. — Это правда.

Я усмехнулся.

— Правда, — повторил я. — Ты слишком виртуозно научилась пользоваться этим словом.

Она промолчала. Поджала губы. Отвернулась от меня.

А я смотрел, наблюдая за ней, за тем, как она поджимает губы — не демонстративно, а будто держит их изнутри, чтобы не дрожали, как опускает взгляд, пряча глаза, в которых ещё секунду назад была паника, а теперь что-то другое, не вызов, не дерзость, не страх. Усталость.

Вот это выбило на раз и самого...

Потому что к слезам я был готов. К истерике — тоже. К оправданиям, к крикам, к попытке снова сыграть жертву.

А к этому — нет. Не к тому, что она больше не станет пытаться меня хоть в чём-либо убедить.

Я стоял напротив и чувствовал, как внутри всё ещё бушует злость — резкая, колючая, жгучая. Она требовала выхода. Требовала продолжения. Давления. Крика. Чтобы я добил этот разговор до конца, до крови, до признания. Но вместо этого в голове застряла одна-единственная фраза.

«Какой в этом смысл?»

Не оправдание. Не защита. Приговор. Наш общий.

Я отступил ещё на шаг. Потом ещё. Воздух вокруг вдруг стал тесным, липким, тяжёлым. Толпа шумела, продолжала жить своей жизнью, кто-то рядом ругался, торгуясь, кто-то смеялся, кто-то тянул ребёнка за руку. А у меня внутри всё шло наперекос.

Я не поверил ей. Нет.

Я не мог поверить. Не после всего.

Но мысль…

Мысль всё равно пролезала. Маленькая, мерзкая, неудобная.

А если?..

Я сжал пальцы в кулак так, что ногти впились в ладонь. Боль была нужна. Она возвращала в реальность.

— Поехали, — сказал я глухо.

Алия вздрогнула, будто ждала продолжения. Или удара. Или нового витка. Но я уже разворачивался к машине.

— Нияз.

— Что?

— Ничего. Забудь.

Дорога обратно прошла в тишине. Не в той, что бывает между людьми, которым нечего сказать, а в той, в которой слишком много сказано и каждое слово может стать последним гвоздём.

Я вёл машину жёстко, грубо, не жалея ни подвеску, ни собственные нервы. Алия сидела неподвижно, снова уставившись в окно, словно стараясь исчезнуть, раствориться в пейзаже за ним. Больше ни одного вопроса. Ни одной попытки заговорить. Или хоть как-то смягчить всё то, что случилось. И это тоже било по разуму хлеще адовой пытки.

Дом встретил нас... неожиданностью.

Я ещё не успел толком припарковаться и заглушить двигатель, как услышал грохот. Потом ещё один. Что-то звякнуло и разбилось, с характерным стеклянным звоном. Где-то внутри раздался визг — высокий, истеричный, до боли знакомый.

Я напрягся.

— Что за… — начал и осёкся.

Ещё полминуты и мы с Алиёй вошли в дом. На секунду я просто остановился в ошеломлении там же где был, у порога.

В гостиной царил хаос.

Опрокинутый стул лежал на боку. Один из цветочных горшков был перевёрнут, земля рассыпалась по ковру, листья валялись рваными клочками, будто по комнате прошёлся ураган. Тяжёлая ваза — та самая, с которой мать вечно пылинки сдувала, теперь лежала разбитой у стены. Осколки поблёскивали в свете люстры, отражая её холодный блеск. А по всему дому носился пёс — счастливый, возбуждённый, с распахнутой пастью и виляющим хвостом. Он явно решил, что сегодня праздник.

И, по сути, в какой-то мере так оно и было.

Я же сам привёз его сюда. Сам сделал его шкуру неприкосновенной, отстояв перед всей семьёй вопрос пребывания в закрытом вольере. Я и из пацхи забрал его, не спрашивая, не торгуясь, просто поставив перед фактом, потому что моему сыну это на пользу. И заодно расставил всё по местам. Разговор с Турсуном тоже вышел короткий и жёсткий. Без чая, без привычных обходных слов. Я предупредил его прямо: больше не лезть. Ни с советами, ни с помощью, ни с попытками «поддержать». Ни к Алие, ни к моему сыну.

Алия — моя жена. И что бы ни происходило между нами, это моя семья. И разбираться с этим буду я сам.

Хозяин пацхи слушал молча. Так слушают, когда понимают — граница проведена окончательно. Я ушёл, не дожидаясь ответов. Тогда мне казалось, что я всё закрыл. Вот только, судя по тому, как рьяно сейчас скакал пёс по гостиной, сметая всё на своём пути, закрыл я далеко не всё.

И на фоне всего этого — сестра.

Фазийя металась по гостиной, всплёскивала руками, кричала, причитала, хваталась то за голову, то за сердце.

— Это кошмар! Это просто кошмар! — вопила она. — Я убью его! Сперва его! А потом и её, когда она вернётся! Где эту паршивку вообще носит?! Я прикончу их всех! И брата тоже! Пусть только попадутся мне на глаза! Собственными руками задушу их!

Я медленно выдохнул. В этот момент пёс пронёсся мимо, зацепив лапой и хвостом ещё один стул. Раздался новый грохот падения.

Вот же...

Я закрыл глаза на секунду. И вдруг понял, что мне больше не хочется кричать или ругаться. Меня опять пробивало на смех.