Глава 13

Нияз

Машина мягко шла по асфальту, городской шум остался позади, и в тишине салона мысли лезли сами собой. Цепкие, колючие, как репейник. Разговор с Фархатом никак не выходил из головы. Как и данное мной ему обещание наказать за злословие большую женскую часть нашей семьи.

А ведь я предупреждал мать.

И что? Она даже не попыталась унять Фазийю. Не одёрнула. Не напомнила, кто в этом доме хозяин.

Значит, придётся напоминать самому.

Мать тоже получит своё — за то, что не уследила. А Фазийя... Фазийе давно пора замуж. Я слишком долго закрывал глаза на её выходки. Стоило найти ей жениха в ближайшее время. И такого, чтоб подальше отсюда. Чтоб и духу её здесь больше не наблюдалось. Для всеобщего спокойствия. И чтобы как следует запомнила, как дорого обходятся злые слова. Отправлю туда, где свекровь быстро выбьет из неё эту дурь, раз у матери рука не поднимается.

Мысль о том, как младшая сестра будет орать и сходить с ума от обиды, когда узнает о моём решении, принесла неожиданное удовлетворение. Да и реально давно пора.

А пока...

Я свернул на знакомую улицу.

Дом Гаджиевых выделялся среди соседних свежим забором и ухоженным палисадником. Люди они были не бедные, но и не уровня Караевых. Обычные. Из тех, кто тянется к сильным, мечтая погреться в лучах чужого солнца.

Я припарковался перед воротами и вышел. Те были открыты — видимо, ждали гостей. Или просто вечер выдался тёплый, и семья собралась в саду, наслаждаясь последними лучами солнца.

Я прошёл через калитку и сразу услышал голоса.

Вся семья была в сборе: отец Азры — Магомед, грузный мужчина с тяжёлым взглядом и руками, привыкшими к работе; мать — суетливая Зухра с вечно озабоченным лицом; старший брат Аслан с женой Патимат и трое их детей, которые носились вокруг с криками, гоняя мяч. Ну и конечно, Азра.

Взрослые сидели в тени большого ореха за длинным столом, накрытым цветастой скатертью, где дымился чайник на фоне сладостей, наполненных пиал и ароматных лепешек.

Завидев моё появление, все дружно заулыбались.

— Нияз! Какая неожиданность! Садись, садись, таким гостям мы всегда рады! — первой подскочила Зухра.

Следом за ней бросилась навстречу мне и дочь. Мужская часть семейства осталась более сдержанной. Магомед поднялся, протянул руку. Я пожал — коротко, сухо. Сел на предложенное место, которое оказалось ровно напротив Азры. Она стрельнула глазами, опустила ресницы, изображая скромность. Пальцы теребили край платка, лежащего на коленях.

Почему я прежде не замечал, насколько она фальшивая?

Всё просто. Чтобы заметить, нужно смотреть. А я не смотрел.

Я вообще не из тех, кто зарится на чужое.

— Чай будешь? — засуетилась хозяйка дома. — И лепёшки свежие, только из тандыра, с сыром. А может, шурпы хочешь? Я мигом…

— Чай, — коротко прервал все её метания я.

Она кивнула, ткнула локтем в бок дочь, и та тоже засуетилась, пододвигая ко мне чайник, пиалу, тарелку с выпечкой. Дети притихли, уставившись на меня во все глаза, всё же для них я чужак, всего лишь второй раз в этом доме. Аслан с женой переглянулись, Патимат улыбнулась мне с почтением. Всё семейство явно ловило каждое моё движение. Ещё бы. Жених пожаловал. Да не простой, а Караев. Не каждый день такая честь.

В конце концов, каждый из присутствующих здесь чётко помнил, что этот брак вообще не входил в мои планы. Это мать выбрала Азру. Мать договаривалась. Мать убедила меня, что хорошая, покладистая девочка родит мне наследника, будет сидеть дома и не отсвечивать. И я согласился. Потому что тогда мне было всё равно. Потому что Алии не было. Потому что внутри зияла такая дыра, что хоть волком вой. А теперь вернулась не только Алия. Теперь у меня был Фархат. А брак, навязанный матерью, с каждым новым днём становился не просто ненужным, но и невозможным.

И вот мы все здесь. В этом моменте.

Гостеприимно налитый ароматный чай глоток за глотком обжигал губы и горло, а я, помимо всего прочего не мог выкинуть из головы то, с каким отчаянием мать моего сына смотрела на меня, когда выдохнула тяжело, через боль: «Азра. Она умоляла. Плакала. Говорила, что, если кто-то узнает, отец её убьёт. Я… я не могла рассказать. Я просто… помогла ей». Когда-то сама Азра рассказала мне то же самое. Только про Алию.

Две правды. Две женщины. И одна из них лжёт.

Осталось лишь выяснить — кто.

Прежде я считал, что Алия. Теперь не уверен.

— Нияз, — проворковала Азра, отвлекая от мыслей. — Может, прогуляемся по саду? Там розы расцвели.

Поднял на неё взгляд. Оценил ладный силуэт, красивый изгиб шеи, тонкие запястья. А ещё подумал о том, что Алия никогда бы не ляпнула такую несусветную чушь. Наверное, именно поэтому машинально ответил:

— Не особо жалую розы.

На самом деле не собирался отказываться от предложения. Но внутри будто бес проснулся, поддевая узнать, как она теперь будет выпутываться. Сама девушка с этим, кстати, не особо справлялась. Выпрямилась. Оправила платье. Завела за ухо выбившуюся прядь. Поджала губы. Спряталась всю свою растерянность за кокетством. Улыбнулась шире.

— Можно просто прогуляться. Подышать свежим воздухом, — предложила уже не столь смело. — Я хотела обсудить с тобой кое-что важное.

Я допил чай одним глотком, поставил пиалу на стол и поднялся.

— Хорошо. Прогуляемся.

Мы отошли от стола под одобрительные взгляды её родителей. Зухра даже всплакнула украдкой, утираясь краем платка. Магомед смотрел на меня с важным видом, будто уже мысленно породнился. Им всем этот брак был нужен позарез. Статус, связи, покровительство нашего рода. Они заранее делили шкуру неубитого медведя. Им же невдомёк, что я пришёл его не убить, а натравить на них самих.

Сад у Гаджиевых был небольшой, но ухоженный. Чувствовалась женская рука. Дорожки посыпаны гравием, кусты подстрижены, в центре — маленький фонтанчик, вокруг которого и правда цвели розы. Красные, бордовые, белые.

Азра шла рядом, почти касаясь плечом. От неё пахло духами — приторно-сладкими до тошноты. Такие любят женщины, которые хотят казаться дороже, чем есть на самом деле. Она то и дело снова поправляла волосы, стреляла глазами, строила из себя нежную газель.

— Нияз, — начала она, когда мы отошли достаточно далеко. — Я так переживаю из-за всей этой ситуации. Из-за Алии.

Я промолчал. Пусть говорит.

— Я понимаю, она мать твоего сына, и это важно, — продолжала Азра. — Но, — она сделала паузу, шумно вздохнув, — ты же знаешь, какая она. Я не хочу говорить плохо, но…

— Но? — перебил я резко.

Она запнулась. Быстро моргнула, перестраиваясь.

— Я просто хочу, чтобы ты знал: я готова принять твоего сына, — выпалила она. — Я буду ему хорошей матерью. Лучше, чем… ну, ты понимаешь.

— Лучше, чем кто? — спросил я, останавливаясь у фонтана.

Вода журчала, разбиваясь о камни. Солнце почти село, сумерки сгущались, зажигая в небе первые звёзды.

— Чем Алия, — выдохнула она, глядя на меня широко распахнутыми глазами. — Я ни за что не опозорю тебя, как она. После всего, что ты для неё сделал…

— И как же именно она меня опозорила, по-твоему? — переспросил я.

Голос прозвучал ровно. Спокойно. Но Азра замерла, насторожившись моей реакцией. Гулко сглотнула.

И один лишь этот факт склонял чашу весов не в её пользу.

— Ну… та история… с тем туристом…

Я молчал. Смотрел на неё в упор. Без намёка на улыбку. Без попытки смягчить взгляд. И ждал продолжения. Моя невеста занервничала ещё заметнее. Это было видно по каждому движению: по тому, как дрогнули пальцы, как отвела глаза, как закусила губу. Можно было бы решить, что она просто не привыкла к моему столь близкому и дотошному обществу, как любая другая приличная скромная девушка. Но не после того, как я придвинулся ближе, а затем тихо шепнул ей на ушко:

— Я знаю, что ты соврала.

На самом деле нет. Мне оставалось только гадать. Ровно до этих пор. До её реакции. На самом деле, пока я пил чай, я выстроил в голове целый диалог и список вопросов, которые должен был задать, чтобы вычислить, насколько она честна. Но здесь и сейчас вдруг понял, что не хочу больше кружить вокруг да около. Просто скажу, как есть. И посмотрю, что будет после.

А после...

Азра вздрогнула. Всем телом. Так, будто я ударил её, а не просто сказал несколько слов. Повисшая между нами тишина оказалось настолько густой и плотной, хоть ножом режь. Я смотрел на неё и видел, как мелко-мелко трясутся её руки. Как пульсирует жилка на виске. Как расширились от страха зрачки.

И в этот момент меня накрыло осознание. Горькое, как полынь.

Когда я давил на Алию в пацхе, в аэропорту, в моём доме, на городском рынке — она не ломалась. Она сжималась, как пружина, но не ломалась. Её глаза горели, она огрызалась, спорила, дерзила. Даже когда я прижал её к стене, она не заплакала сразу. Только потом, когда я отпустил.

А эта... одно моё слово, даже не обвинение, просто намёк, и она уже почти рассыпалась. Не выдержала и минуты настоящего давления.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается холодная, тяжёлая волна. Не гнев даже — презрение.

— Что?.. — выдавила она из себя наконец севшим голосом. — Я не врала тебе, Нияз. Я никогда. Это всё Алия. Она тебя обманула. В тот день она умоляла меня молчать, и я молчала поначалу. Я же тебе уже говорила… — залепетала сбивчиво, опуская глаза в землю.

— Смотри на меня, когда говоришь, — приказал я тихо.

Она подняла глаза. В них плескался страх. Настоящий, животный страх. Тот, что бывает у загнанного в угол зверька. И я вновь отчётливо вспомнил Алию. Её глаза, когда она кричала мне в лицо: «Я тебя любила! Любила, ясно тебе?» В них тогда была боль. Была злость. Было отчаяние. Но не было этого липкого, тошнотворного страха.

— Расскажи мне всё ещё раз, Азра, — сказал я, намеренно растягивая слова, давя каждым звуком. — С самого начала. Как ты увидела мою жену с тем русским. Где это было? Во сколько? Во что она была одета? А он? Кого ещё ты встретила на пути, пока шла к ним?

— Я… я не помню… столько лет прошло…

Она заламывала пальцы. Тонкие, холёные пальцы, которые никогда не знали настоящей работы. Ни стирки, ни уборки, ни бессонных ночей, чтобы прокормить ребёнка и сберечь его, когда он болел.

— Не помнишь? — переспросил я, поравнявшись вплотную.

Она отшатнулась, врезалась спиной в куст розы, вскрикнула от боли, но даже не посмотрела на пораненную руку. Смотрела только на меня.

— А я помню, — сказал я тихо.

Очень тихо. И от этого тихого голоса она побледнела сильнее, чем если бы я закричал.

— Помню тот день от и до. И если ты тоже правда там была ровно при тех обстоятельствах, о которых рассказала, значит тебя видел кто-то ещё. Не только сама Алия, которую ты якобы покрывала. Так что давай, Азра. Вспоминай, кто именно мог бы подтвердить твои слова. Это в твоих же интересах.

Она открыла рот, но не издала ни звука. Только тряслась всё сильнее. Губы её дрожали, по щекам потекли слёзы — быстрые, мелкие, трусливые.

— Что, нет таких? — продолжил я, не давая ей опомниться. — Тогда выходит, ты в самом деле соврала мне? Выходит, Алия сказала правду? Она сказала мне, что это была ты. Что это именно ты встречалась с тем туристом. Что это ты умоляла её молчать, прикрыть тебя перед отцом. И она согласилась. Помогла тебе. А ты в благодарность подставила её. Сделала из неё кахбу.

— Это ложь! — выкрикнула Азра визгом. — Она всё врёт! Она всегда врала! Ты же знаешь!

— Знаю, — согласился я спокойно, даже равнодушно. — Поэтому и спрашиваю. Если моя жена лжёт — докажи. Скажи мне что-то, что подтвердит твои слова. Последний шанс, Азра.

Последний шанс Азра не использовала. Она молчала. Тряслась всем телом, крупной дрожью, зубы стучали так, что было слышно, но молчала.

И это молчание было громче любого крика.

Я смотрел на неё и снова думал об Алие. О том, как она шесть лет назад стояла во дворе моего дома, окружённая озверевшей толпой, смотрела на меня, и в её глазах не было этого страха. Была боль. Было неверие. Была мольба. Но не страх. Она не сломалась. Ни тогда, когда резали волосы. Ни потом, когда оказалась одна на улице. И наверняка не тогда, когда рожала в одиночестве, без поддержки своей семьи. Ни когда поднимала сына без моей помощи. Она держалась. Держалась, чёрт возьми, пока я, ослеплённый бескрайней ревностью идиот, верил вот этой дрожащей твари, которая сейчас готова была упасть на колени от одного моего взгляда.

— Ты не можешь, — закончил я за неё. — Потому что нечего подтверждать. Ты соврала. Оклеветала мою жену.

— Нияз, пожалуйста…

Она всхлипнула. В голос.

— Я… я не хотела… оно само так вышло… я испугалась… отец бы меня убил, если б узнал…

— Поэтому ты решила, что пусть лучше убьют Алию? — перебил я.

Голос сел, стал хриплым от ярости, которую я с трудом сдерживал. Руки сжались в кулаки сами собой. В висках застучало так, что, казалось, кровь сейчас из ушей брызнет.

— Поэтому ты подставила её? Сделала из неё кахбу на весь город? Чтобы спасти свою шкуру?

— Я не думала, что так выйдет! — зарыдала она в голос, размазывая слёзы по щекам. — Я думала, ты её просто прогонишь, и всё! Я не знала, что твоя мать… что она…

— Моя мать здесь ни при чём, — отрезал я. — Ты запустила этот камень. А он покатился и раздавил всё. Алию. Мою семью. Нашу жизнь. Все последние шесть лет, Азра.

Азра рухнула на колени. Прямо в гравий дорожки, не замечая, как острые камни впиваются в колени. Закрыла лицо руками. Плечи тряслись, по рукам сочилась кровь от порезов о розы, смешиваясь со слезами, но она не замечала.

— Прости… прости меня, Нияз… я не хотела… я дура… я всё исправлю, я уеду, я скажу всем правду, только не говори отцу, он убьёт меня, он правда убьёт…

Я смотрел на неё сверху-вниз. И во мне не было к ней ни капли жалости. Ни капли.

Пустота.

— Вставай, — сказал я.

Она подняла на меня мокрое, заплаканное лицо, не веря.

— Вставай, — повторил я. — И пойдём. К твоим родителям.

— Нет! — закричала она. — Нет, пожалуйста, не надо! Нияз, умоляю! Я сделаю что хочешь! Я уеду! Я исчезну! Только не к ним!

Я не слушал. Схватил её за локоть, рванул вверх, заставив подняться на подкашивающихся ногах. Она повисла на моей руке тряпичной куклой, но я держал крепко. И потащил обратно к столу, под орех, где всё так же мирно пили чай Гаджиевы, не подозревая, что их мир сейчас рухнет.

Она спотыкалась, плакала, пыталась вырваться, но куда ей против меня. Я тащил её, как нашкодившего котёнка, за шкирку, прямо к отцу. Магомед поднял голову и замер с чашкой в руке, увидев нашу процессию. Зухра вскрикнула, прижав ладони к лицу. Аслан вскочил, дети притихли, глядя во все глаза на трясущуюся, зареванную, окровавленную тётю Азру.

— Клянусь Аллахом, что здесь происходит? — рявкнул Магомед, отставляя чашку так, что чай выплеснулся на скатерть.

Я остановился напротив него. Не отпуская её локоть. Не сводя с него тяжёлого взгляда.

— Свадьбы не будет, — сказал я громко, чтобы слышали все.

Магомед побелел.

— Твоя дочь — лживая тварь, — продолжил я. — Которая шесть лет назад подставила мою жену. Оговорила её, выставила перед всем городом кахбой. А сама в это время встречалась с чужаком. И умоляла Алию молчать, прикрывать её. А когда испугалась, что правда выйдет наружу, сдала её мне со слезами на глазах. И всё это время врала. Мне. Моей семье. Вам. Всем.

Гробовая тишина рухнула на сад.

Даже дети замерли, не дыша.

Магомед медленно наливался багровым цветом. Краска заливала шею, уши, лоб. Он смотрел на дочь, и в его глазах было не сомнение, не вопрос, а уже приговор. Потому что такие, как он, не терпят позора. Потому что честь для него дороже жизни. Дороже дочери.

— Это… правда? — прохрипел он.

Азра затряслась, замычала что-то сквозь слёзы, но ни одного внятного слова выдать не смогла. Только хлюпала носом и тряслась, вжимая голову в плечи.

И этого было достаточно.

Я разжал пальцы. Отпустил её локоть. Она пошатнулась, но устояла.

Что будет с ней дальше, меня уже не интересовало. Не прощаясь, не глядя больше ни на кого, я пошёл к воротам, где оставил машину.

Сзади почти сразу взорвался крик. Зухра голосила на одной высокой ноте, заламывая руки. Аслан что-то рявкнул, кажется, матом, за ним заголосила уже его жена. Дети заплакали. И всё это перекрыл истошный, звериный вопль Магомеда:

— Ты опозорила наш род! Я убью тебя собственными руками!!!

Я вышел за калитку, и крики стали тише. Сел в машину. Завёл двигатель. И только когда колёса коснулись асфальта, я позволил себе выдохнуть.

В салоне было тихо. Ровно гудел мотор. За окном проплывали дома, деревья, редкие прохожие.

А у меня внутри — пустота.

Я сделал это. Узнал правду. Виновная понесёт наказание.

Но что дальше?

Что мне теперь делать с этой правдой? Как смотреть в глаза Алие после всего, что я сделал ей? Как просить прощения за шесть лет, за неверие, за каждое грубое слово, за каждый суровый, полный ненависти взгляд?

Я представил её лицо. Те глаза, которыми она смотрела на меня в аэропорту, когда я вырвал у неё сына. В них была такая боль, что мне самому теперь становилось физически плохо. К горлу подкатил ком, такой горький, что я едва сглотнул.

Руль под пальцами задрожал.

Или это мои руки дрожали?

Я не знал.

Как и то, куда ехать. Домой? Там та, чью жизнь я разрушил.

Как я мог? Как, чёрт возьми, я мог так с ней?

И что теперь со всем этим делать...

Машина вывела за город сама собой. Я не выбирал дорогу, она сама меня привела. Побережье встретило ветром. Холодным, резким, пробирающим до костей. Я вышел из машины, бросил её прямо у обрыва и пошёл к кромке воды. Волны бились о камни, разбивались в белую пену, шипели и отступали, чтобы через секунду ударить снова.

Я стоял и смотрел на это бесконечное движение.

Сколько именно?..

Потерял счёт.

Потом вернулся в машину, достал из бардачка бутылку. Этот коньяк предпочитал и любил мой отец. Я возил его с собой скорее как память. На особый случай. Сегодняшний, вероятно, как раз такой. Самый особый.

Жаль, не в наилучшем смысле.

Я сделал первый глоток. Обжигающий, до рези в горле. Потом второй. Третий. Янтарный градус разлился по венам теплом. Но легче не становилось. Мысли не уходили. Наоборот — лезли, толкались, кричали самыми дурными голосами в моей голове. И все до одного сплошь чужие.

Голосом Алии: «Я тебя любила. Любила, ясно тебе?»

Голосом Азры: «Прости… прости меня, Нияз… я не хотела… я дура…»

Голосом сына: «Ты их накажешь?»

Голосом сестры: «Ты опять выбираешь эту падшую дрянь».

Я зажмурился и опрокинул в себя ещё. И ещё. Коньяк кончился быстро. Я даже не заметил как. Просто в какой-то момент бутылка оказалась пустой, а в голове не осталось ни одной связной мысли, сплошная бесконечная боль.

Гулкая, тягучая, накрывающая с головой.

Я выбрался из машины и побрёл обратно к обрыву. Сел на холодный камень, обхватил голову руками, попытался прийти в себя. Волны бились внизу, ветер трепал волосы, звёзды равнодушно смотрели сверху.

Я просидел так всю ночь.

Не знаю, о чём думал. Не помню. Помню только, что в какой-то момент горло сжало так, что стало невозможно дышать. И что-то мокрое потекло по щекам. Нет, не слёзы. Я же не Азра. Я не из тех, кто плачет, как последний слабак. Наверное, это просто ветер. Или дождь. Или…

Да и без разницы.

Важно было другое: я наконец понял.

Понял, что шесть лет носил в себе чужую ложь и собственную гордость, как камень на шее. Что позволил матери управлять своей жизнью. Что поверил словам, а не сердцу. Что выгнал единственную женщину, которую любил, даже не дав ей шанса оправдаться.

Понял, что я — чудовище.

И что теперь, когда правда всплыла, мне нечем загладить свою вину.

Никакое раскаяние, никакие слова, никакие поступки не вернут ей шесть лет жизни. Не вернут ей молодость, которую она провела в страхе и одиночестве. Не вернут ей веру в меня.

Безусловно не вернут.

Но я всё равно попробую всё исправить.