Глава 15

Нияз

Машина плавно вырулила со двора, и я покосился на сиденье справа от себя. Алия сидела, как каменное изваяние. Спина прямая, подбородок вздёрнут, взгляд устремлён в боковое окно. Красное платье, которое я помнил до последнего миллиметра, до последней нитки, облегало её фигуру так, что у меня пересыхало во рту. Ткань струилась при каждом движении, подчёркивая каждый изгиб, каждую линию точёной фигурки. Глубокий вырез на груди открывал ровно настолько, чтобы хотелось смотреть ещё. И ещё. Чтобы забыть, что я вообще за рулём.

Я сглотнул. Вдохнул. Выдохнул.

Но легче не стало.

Наоборот.

Её волосы пахли ванилью. Тем самым оттенком, от которого у меня когда-то сносило крышу. И сейчас тоже сносило. Он въелся в подушки, в одежду, в память. Запах, который я помнил все шесть лет, как бы ни пытался забыть. И который она, судя по всему, нанесла специально. Чтобы напомнить. Чтобы мучить. Чтобы я опять и опять вдыхал, сходил с ума, пока она будет делать вид, что меня не существует.

Я сжал руль крепче, до хруста в костяшках, и перевёл взгляд на дорогу.

Игра началась.

И в этой игре у меня не оставалось права на победу. Потому что всё, что она сейчас выплёскивала — каждое ледяное слово, каждый презрительный взгляд — я заслужил.

Шесть лет.

Шесть лет она была одна. Без поддержки. Без защиты. Без меня.

Шесть лет я верил лжи, которую она не заслужила.

Если бы она сейчас приказала мне выпрыгнуть из машины на полном ходу — я бы выпрыгнул. Если бы захотела выколоть мне глаза — я бы сам подставил лицо.

Я заслужил каждую минуту этого ада.

— Мам, смотри, там коровы! — воскликнул с заднего сиденья Фархат, прижимаясь носом к стеклу.

Мурад тут же заинтересованно заскулил и попытался забраться на колени к мальчику, молотя хвостом по сиденью. Щенок ещё не понимал, что такое машина, но уже точно знал, что поездка — это весело. Его язык свешивался набок, уши смешно хлопали при каждом повороте.

— Вижу, солнышко, — холодно ответила Алия, даже не повернув головы.

В голосе не было ни тепла, ни раздражения. Абсолютное, идеальное равнодушие. От которого у меня внутри всё переворачивалось сильнее, чем от любого крика.

— Мам, а ты чего такая сердитая? — заметил и сын. — Мы же едем гулять!

— Я не сердитая. Я просто задумалась.

Она поправила прядь волос — медленно, плавно, как в замедлённой съёмке. А может, я слишком зациклился на том, как тонкие пальцы скользнули по шелковистым прядям, отводя их за ухо. Ванильный запах ударил с новой силой, заполняя салон, проникая в лёгкие, оседая на коже.

Я стиснул зубы. До скрежета.

Задумалась она. Ага. С таким видом обычно задумываются перед тем, как совершить убийство. И спрятать тело так, чтобы никто никогда не нашёл.

Но я не имел права злиться. Ни на грамм. Потому что каждое её слово, каждый взгляд, каждый жест — всё это было заслужено. Мной. Моей слепотой. Моей гордыней. Моим неверием.

— Фархат, усади удобнее Мурада, придержи за ошейник, чтобы не скакал, — сказал я, чтобы хоть чем-то занять мысли.

— Он не скачет, он просто смотрит! — возразил сын, но щенка всё-таки усадил поближе к себе и придержал за ошейник. — Правда, Мурад? Ты просто смотришь, да?

Мурад согласно тявкнул и тут же попытался лизнуть Фархата в нос. Сын засмеялся — звонко, заливисто, и этот смех на мгновение растопил лёд в салоне. Но потом в машине вновь воцарилась тишина. Тягучая, как мёд. Алия продолжала смотреть в окно, я — на дорогу. За окном проплывали дома, деревья, редкие прохожие. Обычный городской пейзаж. Ничего особенного.

Но я кожей чувствовал не только её присутствие. Но и каждый её вдох-выдох. Каждое движение. Каждый жест, от которого ванильный запах становился чуть сильнее. Тонкая ткань платья шуршала при малейшем шевелении. Этот звук сводил с ума не меньше, чем запах.

Прошло минут десять, прежде чем она подала голос.

— Пить хочу.

Я моргнул. Повернулся к ней. Она даже бровью не повела, продолжала рассматривать пролетающие мимо пейзажи.

— Что?

— Пить, — повторила она ледяным тоном. — Воды. Если, конечно, в этой машине предусмотрена такая роскошь, как вода для простых смертных.

Я сжал челюсть, чтобы не рассмеяться. Сдержался. Но внутри что-то ёкнуло — то ли от абсурдности ситуации, то ли от того, как она это сказала.

Терпи, Нияз Караев. Ты это заслужил.

Если бы она попросила сейчас принести ей луну с неба — пришлось бы искать лестницу.

— Там, сзади, в кармане сиденья, — кивнул я. — Фархат, достань маме воду.

— Я сама! — резко остановила его Алия, развернувшись всем корпусом.

В тесном салоне, где и так особо не развернуться, её локоть моментально врезался мне прямо в бок. Чуть ниже того места, куда она не столь давно вцепилась в меня зубами, пока я её нёс к машине. Боль вспыхнула мгновенно, пронзающая, как удар плетью. Я зашипел сквозь зубы, непроизвольно дёрнув рукой. Шины скрипнули по асфальту, но машина не вильнула, я вовремя удержал руль.

— Ой, — прокомментировала с обманчиво невинным видом Алия, даже не повернув головы. — Прости, случайно.

— Ничего страшного, бывает, — кивнул я.

А про себя повторил в очередной раз, как мантру: «Терпи, Нияз Караев. Ты заслужил и не такое. Помнишь, как она смотрела на тебя в аэропорту, когда ты вырвал у неё сына? Помнишь, как кричала, что любила тебя, а ты не верил? То, что происходит сейчас — ещё совсем цветочки».

Воды она напилась шумно, с чувством, с толком, с расстановкой. Сделала несколько глотков, задумчиво покрутила бутылку в руках, поставила обратно в подстаканник. Откинулась на сиденье и снова уставилась в окно. Я заметил, как её пальцы на секунду задержались на горлышке бутылки, но будто не бутылку, а меня за горло держала.

Так мы проехали ещё немного.

Стоило где-то остановиться купить кое-что в дорогу, а ещё обувь для моей строптивой жены, потому что когда я тащил её на плече к машине, а она вырывалась, била меня по спине кулаками, то её тапочки спали. Где спали, там и остались. Возможности переобуться я ей не предоставил. Надо бы исправить. В своё оправдание могу сказать лишь то, что все мои мысли в тот момент были заняты тем, что я, кажется, готов, если придётся, нести её так целую вечность.

Вместе с последней мыслью я увидел вывеску небольшого торгового центра. Аккуратное двухэтажное здание, цветочные клумбы у входа, стеклянные витрины — выглядело вполне достойно, так что не особо раздумывая, я свернул к нему.

— Мы пойдём в магазин? — насторожилась Алия.

— Нет, пойду только я, — ответил.

Жена демонстративно закатила глаза. И ничего не сказала. А я, припарковавшись, вышел из машины. Рука сама собой крепче сжала иммобилайзер, лежащий в кармане. Больших усилий стоило не нажать на кнопку блокировки, потому что становилось дурно от одной только мысли, что когда я вернусь, существовала вероятность, что их здесь уже не будет.

Не нажал.

Не потому что верил, что Алия сдержит данное мне слово и останется. Не хотел обижать её снова очередными своими загонами. Я ещё за все предыдущие не расплатился.

Воздух был тёплым, пахло бензином и цветами с клумб. В магазине оказалось прохладно, светло, играла приятная музыка. Я купил лепёшки — мягкие, ещё тёплые, мне завернули их в бумажный кулёк, затем взял сыр, помидоры, немного зелени, фрукты, сок в картонной коробке, несколько дополнительных бутылок воды и пару пледов — клетчатых, мягких, с бахромой по краям. На кассе задержался чуть дольше остального. За стеклянной витриной стояли женские туфли на небольшом каблуке: светлые, из мягкой замши, с аккуратным ремешком на щиколотку. Сразу понял, что никуда идти и искать больше не надо, эта обувь идеально подходит.

— И это, пожалуйста, — кивнул я продавщице. — Тридцать шестой размер.

Когда вернулся к машине, солнце начало перемещаться на другую сторону, отбрасывая длинные тени. Алия смотрела с подозрением то на меня, то на пакеты, которые я принёс. Её брови сошлись к переносице ещё заметнее, я открыл дверцу с её стороны, поставил продукты ей в ноги, а затем достал то, что куплено специально для неё.

— Что это? — спросила она ледяным тоном, сразу догадавшись.

Но облегчать мне участь, конечно же, не собиралась.

— Туфли, — озвучил очевидное.

— Я вижу, — сухо отозвалась жена. — И я не просила.

— Тебе и не обязательно меня ни о чём просить.

Алия нахмурилась, поджала губы, опустила взгляд на свои ноги, потому что вместе с последней фразой я присел на корточки, открыл коробку, вынул правую туфлю. Замша мягко легла в ладонь, каблук удобно устроился в сгибе пальцев.

— Я же сказала... — начала она.

Но я уже взял её ногу в свободную руку. И все её возражения закончились на этом самом моменте. Или скорее на моих последующих словах:

— Позволь мне хотя бы это, — сказал я тихо.

Жена замерла. Я без труда уловил, как напряглись её мышцы, как она вся сжалась, готовая дёрнуться в любой момент, как от укуса ядовитой змеи. Но не дёрнулась. Я осторожно надел туфлю. Замша мягко обхватила стройную женскую ножку. Застегнул ремешок, он тоже сел идеально, не жал, не болтался. Пальцы чуть дрогнули, когда касались её лодыжки. Слишком долго я не прикасался к ней вот так.

Вторая туфля наделась так же легко. Я поднялся, протянул ей коробку.

— Держи.

Алия посмотрела на свои ноги. Потом на меня. В глазах — всё тот же лёд, но под ним что-то дрогнуло.

А может, мне просто показалось...

— Вообще-то я терпеть не могу такой фасон, — заявила она, едва я закрыл дверцу, обошёл машину, а затем вернулся за руль. — И цвет у них ужасный. Мне не идёт.

Ничего не сказал. Лишь улыбнулся, прекрасно понимая, почему она вредничает. Пытается вывести меня из себя. Ждёт, когда я сорвусь, психану и оставлю её в покое.

Нет, милая. Не сегодня...

Тем более, что туфли реально сидели идеально. Как будто сшиты на её ногу. Хотя она и тогда продолжала упрямиться на манер маленького ребёнка:

— Верни их, откуда взял, иначе выброшу, — потребовала, но в голосе уже не было прежней уверенности.

Только всё то же упрямство.

— Не верну, — ответил я. — И ты не выбросишь.

— Да? — ядовито протянула Алия. — Это почему же, интересно знать?

— Потому что тогда мне придётся вернуться и взять для тебя ещё одну пару. А потом, если всё повторится, то ещё. И ещё. И мы тогда отсюда вообще не уедем. А тебе придётся признать, что тебе просто нравится, когда я за тобой ухаживаю, — нахально усмехнулся под конец речи.

Нехитрый приёмчик сработал. Жена фыркнула и отвернулась к окну, продолжать спор не стала. Зато подключился Фархат, успевший подняться с сиденья и вытянувший шею, чтобы заглянуть к маминым ногам:

— Мам, тебе правда очень красиво! Правда-правда! — оценил увиденное мой смышлённый мальчик.

Алия поджала губы. Посмотрела на сына. Потом снова на меня.

— Это ничего не значит, — сказала она тихо, вынужденно принимая поражение в этой маленькой схватке.

— Я знаю, — не стал спорить. — Пристёгивайтесь. Поехали.

Вскоре мы выехали обратно на трассу. Солнце светило в боковое стекло, нагревая салон, и ванильный запах стал ещё гуще.

— Куда именно ты нас везёшь? — спросила Алия, косясь на пакеты с продуктами, которые я так и оставил у её ног.

— Устроим пикник, — сказал, как есть, я.

И ничуть не удивился, когда услышал встречно:

— Не хочу пикник.

Улыбка расползлась на моих губах сама собой.

— А чего хочешь? — спросил.

Размышляла Алия недолго.

— Хочу шаурму, — заявила.

Я посмотрел на неё. Она по-прежнему смотрела в окно, но уголок губ чуть заметно дёрнулся, давая понять, что я снова ошибся, ведь на самом деле она не сдалась. Похоже, для неё это уже почти война. И она будет сражаться до конца.

— Шаурму, значит, — вздохнул я. — Хорошо. Поищем шаурму.

Проехали ещё немного. Дорога пошла в гору, по краям встали сосны, пахнущие смолой. Воздух в салоне стал свежее, чище. Я увидел придорожное кафе с навесом и мангалом, над крышей вился дымок, пахло жареным мясом. Свернул, остановился.

— Фархат, выходим, — сказал я, вылезая из машины.

Открыл дверцу и для Алии. Вот только она даже не пошевелилась. Как сидела, сложив руки на коленях, так и осталась сидеть, смотреть теперь уже прямо перед собой.

— Не хочу туда идти, — заявила она. — Сам иди.

Хоть на ту же Луну, родная, если это поможет заслужить твоё прощение...

Ну а вслух:

— Фархат, идём, — позвал я сына.

— А Мурад? — спросил он, выбираясь из машины.

Щенок тут же высунул морду в окно, задышал часто-часто.

— Мурад подождёт с мамой.

Ребёнок вздохнул с самым трагичным видом, но возражать и упрашивать на обратное не стал. А я взял его за руку. Маленькая, тёплая ладошка крепко сжала мои пальцы. Мы пошли к ларьку. Гравий хрустел под ногами, где-то на вертеле шипело мясо, пахло специями и дымом. Фархат то и дело оглядывался на машину.

— Пап, а почему мама такая вредная сегодня? — спросил он, когда мы отошли достаточно далеко.

Я посмотрел на него. В его глазах было искреннее недоумение. Он не понимал, почему мама, которая, очевидно, всегда была тёплой и ласковой, вдруг стала колючей и далёкой.

— Она не вредная, — ответил я, тщательно подбирая слова. — Просто так она проверяет мою выдержку.

Фархат захихикал. Глаза его заблестели.

— Но ты ведь крепкий, да? Ты пройдёшь проверку?

— Крепкий. Пройду, — подтвердил я, потрепав его по макушке. — Ты ещё сомневаешься?

В качестве ответа сын заулыбался шире. Мы подошли к ларьку. Я заказал шаурму — с курицей, без лука, с двумя соусами, в тонком лаваше. Для Фархата взял сок и пару пирожков — с картошкой, румяные, пахнущие маслом. Пока ждали, сын рассказывал про жизнь в пацхе, про Сабита, про фонтан, про то, как они с Мурадом бегали и что Мурад научился приносить палку. Глаза его горели, он подпрыгивал от нетерпения, а я смотрел на него и думал, что это моё. Мой сын. Моя кровь. И я чуть не потерял его навсегда.

Забрали заказ. Шаурма была тяжёлой, пахла мясом и соусом, лаваш хрустел в пальцах. Я снова взял Фархата за руку, и мы вернулись к машине, после чего открыл дверцу со стороны Алии, протянул ей свёрток.

— Твоя шаурма.

Она развернула, понюхала. Откусила маленький кусочек. Прожевала. С максимально вдумчивым оценивающим видом. На её лице не дрогнул ни один мускул.

— Невкусно, — вынесла она вердикт и сунула свёрток обратно мне в руки.

Я посмотрел на неё. Она уже отвернулась и опять смотрела в окно. Но я и в таком положении видел отражение её лица в стекле, то, как губы в очередной раз чуть поджаты, брови чуть сдвинуты хмуро. Сзади заскулил Мурад, потянулся носом к шаурме, застучал хвостом по сиденью.

— Мурад тоже хочет, — заметил Фархат.

— Пусть ест, — бросила Алия.

Я отдал свёрток сыну, который тут же скормил половину щенку. Мурад уплетал с урчанием, довольно повиливая хвостом, его розовый язык мелькал, ловя куски. Фархат же слопал другую часть шаурмы, после чего так же бодро эти двое поделили пирожки.

— Спасибо, мама! — поблагодарил в довершение.

— На здоровье, — сухо ответила она.

Я сел за руль, завёл двигатель. Мы поехали дальше. Город остался позади, потянулись поля, потом лес, потом горы. Дорога пошла вверх, серпантин вился между скал, открывая виды, от которых захватывало дух. С одной стороны — отвесная стена, пахнущая древностью, с другой — обрыв, за которым синело небо и зеленели бескрайние леса. Воздух становился чище, прозрачнее, ещё холоднее. Каждый вдох наполнял лёгкие чем-то живым, настоящим. Пахло соснами, влажной землёй, горной рекой, которая шумела где-то в стороне. Я искал подходящее место — ровную поляну с видом, чтобы можно было расстелить пледы и не сильно дуло. Нашёл через полчаса. Съехал с трассы на просёлок. Гравий зашуршал под колёсами, машину пошла тяжелее, мы проехали ещё немного и остановились на небольшой поляне. С одной стороны — сосны, высокие, стройные, их ветви шелестели на ветру, роняя иголки. С другой — обрыв, за которым открывалась долина. Яркое солнце золотило верхушки деревьев, воздух стал действительно прохладным, пахло нагретой за первую половину дня хвоей и горной свежестью.

— Приехали, — сказал я, выходя из машины.

Фархат вылетел следом, Мурад за ним, с радостным лаем. Щенок сразу же бросился исследовать поляну — носился по кругу, обнюхивал каждую кочку, каждый кустик, его хвост мелькал, как пропеллер. Фархат побежал за ним, смеясь.

— Только осторожнее! К краю близко не подходите! — выкрикнул я им вслед, пока открывал дверь для Алии.

Ожидал, что она и на этот раз не проявит желания выбраться наружу, но жена вышла, ступила на траву. И тут же остановилась. Посмотрела на свои ноги. Я тоже посмотрел. Туфли были на месте, но стоило ей повернуть ступню, как я понял, что одна — без каблука. Он каким-то немыслимым образом отвалился, и теперь туфля сидела криво, съезжая на бок.

— Как это? — озадачился я.

— Отвалился, — пожала плечами Алия. — Пока вы ходили за шаурмой. Качество, видимо, не очень.

Я посмотрел на неё. Она посмотрела на меня. В её глазах плясали прежние упрямые искорки, так что несложно догадаться, как именно отвалился каблук. Она специально его сломала. Пока нас не было. Чтобы продолжать войну.

Вопрос только... как?

Как-как... глубокая царапина на переднем бампере помогла разрешить и эту задачку...

Вдох-выдох, Нияз Караев! Ты же знал на что подписываешься.

Или не совсем?..

— Алия, — начал я.

— Что? — перебила она. — Хочешь сказать, что это я сделала? Туфли твои оказались некачественными, вот и всё, — скинула обувь с ног.

Та шлёпнулась на траву. А моя красавица-по-совместительству-вредина пошла дальше босиком. Красное платье полыхало на солнце, волосы развевались на ветру, ванильный запах плыл за ней шлейфом.

Я... ещё раз вдохнул. Ещё раз выдохнул.

Поглубже.

Подобрал туфли, убрал обратно в коробку. Потом достал продукты и пледы, расстелил их на поляне, придавил края камнями, чтобы не сдуло ветром.

Алия уже сидела на траве, в стороне от пледа, обхватив колени руками, и смотрела на долину. Ветер играл её волосами, платье облегало фигуру, в эту минуту она как никогда была прекрасна и недосягаема. Я перестелил плед поудобнее, выложил еду.

— Поможешь? — спросил я, вернув к ней внимание.

Она молча взяла первое, что попалось под руку, что было ещё не распаковано. Начала выкладывать на плед. Лепёшки — в центр, сыр — рядом, помидоры — аккуратной горкой, зелень — пучками. Делала это максимально сосредоточенно, не глядя на меня. Будто это занятие было самым важным в мире. Все движения выглядели быстрыми, ловкими, но я заметил, как тонкие хрупкие пальчики время от времени чуть подрагивали.

— Фархат, иди есть! — позвала Алия.

Сын подбежал, схватил лепёшку с сыром и снова умчался. Мурад за ним, довольный, счастливый, весь в репьях и сосновых иголках. Алия вздохнула, покачала головой, но ничего не сказала. Мы ели молча. Она — свою лепёшку, я — свою. Фархат носился вдалеке с Мурадом, их смех и лай разносились по поляне, перекликаясь с шумом сосен.

— Алия, — начал я.

— Не надо, — перебила она, не поднимая головы.

— Я должен тебе что-то сказать.

— Ничего ты не должен. Всё уже сказано шесть лет назад, — непреклонно отчитала она меня.

Но я бы скорее удивился, если бы нет. Вот и продолжил:

— Я был не прав.

Она резко подняла голову. В глазах — боль, которую она пыталась спрятать за льдом в своём поведении. Вот только лёд таял. Я видел это.

— Не прав? — переспросила она, её голос дрогнул, всего на миг, но я услышал. — Ты выгнал меня. Твоя мать отрезала мне волосы. Твоя сестра плевалась оскорблениями. Ты смотрел на всё это и молчал. А потом на шесть лет забыл обо мне. Не искал. И теперь ты говоришь, что был не прав?

— Я искал, — сказал я тихо. — Я искал тебя.

Она усмехнулась. Горько. Так горько, что у меня защемило в груди.

— Недостаточно хорошо, как видишь.

— Я знаю, — кивнул я. — Я знаю, что не заслуживаю прощения. Я знаю, что сделал тебе больно. Но я хочу...

— А я не хочу. Не хочу я слушать, — перебила она.

Встала, отряхнула платье. Красная ткань колыхнулась, взметнулась, открывая колени.

— Я не хочу слушать, Нияз. Не сейчас. Может, никогда.

Она отошла на пару шагов, остановилась у обрыва. Смотрела на долину, на горы вдалеке. Ветер трепал её волосы, бросая ванильный запах мне в лицо.

Как же она прекрасна. И недосягаема.

Я поднялся, подошёл к ней. Встал рядом, но не касаясь. Чувствовал тепло её тела, слышал дыхание.

— Алия...

— Я сказала — нет, — отрезала она, даже не повернувшись.

— Я просто хочу, чтобы ты знала. Я люблю тебя. И никогда не переставал.

Жена обернулась. В глазах — слёзы, которые она отчаянно пыталась удержать. Они блестели, делая её ещё прекраснее.

— Слишком поздно, Нияз, — прошептала она. — Слишком поздно для таких слов, — шагнула в сторону, обходя меня.

И вдруг оступилась. Босые ноги скользнули по траве. Я успел подхватить её, прижать к себе. На секунду она замерла, глядя на меня снизу-вверх. Ванильный запах ударил в ноздри, её дыхание коснулось моих губ. Я почти чувствовал, как бьётся её сердце — быстро, испуганно. Или это от гнева за то, что я так близко? Я не знал.

— Отпусти, — выдохнула Алия.

Я разжал руки.

— Не могу, — сказал я честно, вопреки собственному жесту. — Я не могу тебя отпустить. Никогда.

Она фыркнула, шагнула назад, пошла к машине. Не обернулась ни разу. А я смотрел ей вслед, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Красное платье мелькало на фоне сосен, ветер по-прежнему доносил ванильный запах, мучая меня им.

Фархат подбежал, запыхавшийся, счастливый, весь в репейнике и сосновых иголках. Мурад остановился у его ног — язык набок, хвост пулей.

— Пап, мы уже уезжаем? — проследил за мамой.

— Да, сынок. Собирайся, — кивнул я.

Сам свернул пледы, сложил остатки еды в пакеты. Фархат помогал, придерживая Мурада, чтобы тот не влезал. Щенок всё равно умудрился стянуть кусок лепёшки, но я сделал вид, что не заметил.

Через пару минут всё было готово.

Алия уже сидела в машине, на переднем сиденье, сложив руки на коленях, и делала вид, что забыла о моём существовании. Фархат забрался в салон сам, Мурад устроился у него на коленях, положив морду на плечо мальчика. Я сел за руль, завёл двигатель.

— Куда теперь? — спросила Алия, глядя прямо перед собой.

В её голосе не было ни льда, ни гнева. Только усталость.

— Скоро сама увидишь, — ответил я, выруливая обратно на трассу. — Но это тебе точно понравится.

Судя по тому, каким кислым стало выражение женского лица, она со мной была явно не согласна. Но промолчала. Не стала спрашивать, хотя явно хотелось как минимум съязвить.

Через какое-то время машина выехала обратно на асфальтированную дорогу, пошла серпантином, а солнце начало прятаться за горами, оставляя на небе закатные полосы розового и золотого. Впереди нас ждала ещё долгая дорога. Во всех смыслах. И много всего, что я должен сказать своей жене. Но не сейчас. Сейчас я просто вёл машину, слушая, как Фархат тихо напевает что-то на заднем сиденье, как Мурад посапывает во сне, как едва уловимо дышит Алия.

И надеялся, что когда-нибудь она всё же сможет меня простить.