Глава 18

Нияз

Сначала это было терпимо. Лёгкое покалывание под кожей — будто кто-то провёл иглой, едва касаясь. Почти лениво, почти неощутимо. Я даже не сразу понял, что это оно. Просто отметил мимоходом, как досадную мелочь, как фоновую помеху, на которую пока ещё можно не обращать внимания. Но вскоре стало хуже.

Зуд. Нестерпимый.

Он не просто чесался — он жил под кожей. Ползал там, разрастался, распускал по телу тонкие горячие корни, как ядовитое растение. Сначала захватил предплечья. Потом локти. Потом полез выше — к плечам, к шее, под ключицы. Казалось, меня выворачивало изнутри, будто кто-то невидимый медленно и со вкусом скрёб ногтями по внутренней стороне кожи. Хотелось сорваться. Впиться в себя, содрать эту чёртову оболочку, лишь бы прекратилось. Я сжал пальцы в кулак так сильно, что хрустнули суставы, но это не помогло. Наоборот, только отчётливее почувствовалось, как под кожей разливается жар, как тяжелеет дыхание, как воздух входит в грудь уже не свободно, а с усилием, вязко, как будто и лёгкие решили поучаствовать в этой пытке.

Твою ж мать!

Я слишком хорошо знал это состояние. Знал, как оно развивается, где у него предел, как именно меня начинает ломать. Ничего по-настоящему смертельного. Но приятного всё равно мало. Очень мало. И даже зная всё это, я не двинулся с места.

Потому что она смотрела.

Алия сначала просто следила за мной внимательно, чуть склонив голову набок, как делала всегда, когда что-то вызывало у неё тревогу. Я помнил этот жест до последней мелочи. До того, как прядь волос скользнула по щеке, до того, как её ресницы чуть дрогнули, когда она начала что-то понимать раньше, чем это сформулировал разум. Потом в её взгляде проступила настороженность. Брови медленно сошлись к переносице. Губы приоткрылись. А потом… потом в её глазах появился страх. Не тот, которым прикрываются. Не тот, который можно разыграть. Настоящий. Живой. Тот, что ударяет сразу в зрачки и делает человека беззащитным.

— Скажи, что ты пошутил… — прошептала она так тихо, что я едва расслышал её сквозь стук собственной крови в висках.

Я усмехнулся, хотя удовольствия в этой усмешке не было ни капли. Горько, зло, почти устало.

— Ты как никто другой знаешь, что моя аллергия не выглядит весело, с какого ракурса её ни преподноси, — вернул я ей.

И этого хватило. Она побледнела мгновенно. Сразу вся, до самых губ, до кончиков пальцев, будто из неё одним движением вытянули всю кровь. Даже дышать, кажется, перестала на секунду.

— Нияз… — только и смогла выдохнуть моя жена.

А потом сорвалась с места.

Зашуршали шкафчики, хлопнула дверца, звякнула о стол ложка, что-то упало на пол. Она металась по кухне и комнате резко, почти хаотично, хватая вещи, бросая их, тут же забывая, что именно искала. В этом было столько неподдельного ужаса, что я, несмотря на зуд, несмотря на горящую кожу, смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Её движения были слишком быстрыми, рваными, не собранными — так двигалась не та Алия, которая умела держать лицо даже в аду, а та, которая по-настоящему боялась. За меня.

— Где ключи от машины?.. Не найду. Где… — бормотала она себе под нос, заглядывая на стол, под какую-то салфетку, в открытый ящик. — Надо ехать. Сейчас. Срочно. В аптеку.

Я наблюдал, как у неё дрожат руки. Как воздух врывается в её грудь короткими, быстрыми толчками. И чем дольше я смотрел, тем сильнее понимал одну простую, страшную вещь: видеть её такой было больнее, чем терпеть этот зуд. Больнее, чем весь этот жар под кожей. Потому что она действительно боялась. Не за себя. За меня. И в этой её панике было столько чувства, что мне самому стало трудно дышать уже по другой причине.

Но всё равно сказал то, что сказал:

— Мы никуда не поедем.

— Что? — опешила на миг жена.

— Я говорю, мы останемся здесь, любимая. Если и уедем отсюда, то только после того, как ты меня простишь.

Она замерла всего на секунду. И развернулась ко мне так резко, будто я ударил её по лицу.

— Ты издеваешься?! — вскрикнула в сердцах.

— Нет, — ответил я.

— Нияз!

— Мы покинем это место только после того, как ты скажешь, что прощаешь меня. И ни минутой раньше, — повторился.

Она так крепко стиснула только что найденные на столе ключи, что побелели костяшки. Я видел, как в ней кипит всё сразу: злость, страх, беспомощность, раздражение. Алия стояла напротив меня, такая живая, такая красивая в своей ярости, в своём ужасе, что у меня, несмотря на зуд, несмотря на состояние, пересохло во рту уже совсем по другой причине. Не в первый, и даже далеко не во второй раз за этот неимоверно долгий и непростой день.

— А если не прощу? — спросила она тише, но с вызовом. — Что, даже умереть за это готов? — закончила уже ядовито.

Всё это время я смотрел на неё — внимательно, жадно, запоминая каждую чёрточку её лица. И понял, что да, чёрт возьми, именно так всё и есть. То и признал:

— Я что угодно сделаю, лишь бы ты дала мне шанс.

Жена шумно выдохнула, почти с ненавистью.

— Не глупи, Нияз. Аллергия — это не шутки.

— Я и не шучу.

Несколько секунд она просто стояла, глядя на меня, и я почти физически ощущал, как внутри неё ломается сопротивление. Не потому, что она мне поверила. Не потому, что пожалела. А потому что страх оказался сильнее обиды. Сильнее злости. Сильнее желания оставить меня корчиться наедине с собственной глупостью.

— Ты упрямый баран, — выдохнула она наконец.

— Знаю.

— Идиот.

— И это знаю.

Она швырнула ключи обратно на стол так, что металл звякнул о дерево, как выстрел. Потом схватила их снова. И выдала сухо:

— Ладно, Нияз Караев. Я прощаю тебя. Всё? Доволен? Теперь едем?

— Нет.

Ключи опять рухнули на стол. Судя по тому, с какой яростью теперь смотрела на меня Алия, не только передумала меня спасать, но и начала задумываться о том, как бы ещё добить поскорее. Хотя в итоге не сделала ни того, ни другого. Лишь резко повернулась к раковине, открыла воду на полную и схватила полотенце. Холодная струя зашумела в тишине дома особенно громко. Я смотрел, как она смачивает ткань, как отжимает её дрожащими руками, как заставляет себя дышать ровно.

— Снимай рубашку, — повелела, не оборачиваясь.

— Зачем? — удивился встречно.

— Если не хочешь, чтоб тебя лечили, сама всё сделаю. Снимай, — повторила она с нажимом.

На этот раз у меня и мысли не возникло ослушаться. Машинально потянулся к вороту. Но так и не снял. Жена вдруг оказалась рядом и остановила меня быстрым движением пальцев.

— Нет. Стой. Я сама.

И вот тогда мне стало по-настоящему тяжело.

Она подошла слишком близко, и я это почувствовал раньше, чем увидел. Тепло от её тела накрыло, перебило даже жар под кожей. Пальцы коснулись воротника рубашки — осторожно, но в этом «осторожно» было больше напряжения, чем в любом крике. Я замер. Не потому что не мог двигаться, потому что не хотел, потому что в этот момент любое движение казалось ошибкой.

Моя красавица жена расстёгивала пуговицы медленно. Слишком медленно. Я чувствовал каждое касание, как будто кожа стала тоньше, чувствительнее. Под пальцами зуд продолжал расползаться, жёг, тянул, требовал, чтобы я разодрал себя ко всем чертям, но стоило ей коснуться чуть ниже, и всё это отходило на второй план. Смешивалось. Перекрывалось чем-то другим.

Я чувствовал её дыхание на своей груди. Тёплое, сбитое. Она старалась держаться, но не получалось — дыхание выдавало её быстрее, чем любые слова.

Ткань распахнулась, и в какой-то момент её пальцы остановились. Я даже не сразу понял почему, а потом почувствовал её взгляд. Там, где остался след от её зубов.

Я не видел её лица, но понял всё и так. Как она задержалась. Как не отвела взгляд сразу.

— Сильно… болит? — спросила тихо.

Я усмехнулся, чувствуя, как губы тоже предательски пересохли.

— Уже нет.

Ложь. Но не совсем.

Благо, Алия не стала допытываться.

Зато стянула с меня рубашку до конца. Ткань упала куда-то вниз, а я остался перед ней наполовину раздетый. В этот момент зуд под кожей вспыхнул сильнее. Но я уже не мог сосредоточиться на нём. Слишком близко она стояла. Слишком явно чувствовалась.

Она отвернулась на секунду — коротко, будто спохватилась и вспомнила что-то. Но не отступила. Не сделала ни шага назад. И именно это выбило из меня остатки контроля.

— Садись, — сказала.

Я сел сразу. Потому что стоять рядом с ней было уже невозможно.

Холодное полотенце легло на запястье, и я выдохнул сквозь зубы. Холод обжёг, но сразу стало легче — зуд будто отступил, притих, ушёл глубже. Я даже на секунду закрыл глаза.

— Дыши ровно, — добавила моя спасительница.

Я на это лишь усмехнулся про себя.

Если бы дело было только в аллергии…

Алия действовала быстро, упрямо, решительно. Меняла полотенца, снова и снова. Прикладывала к предплечьям, к плечам. Её пальцы скользили по коже, придерживая ткань, и с каждым таким движением становилось только хуже.

Потому что зуд уходил.

А вот это — нет.

Она наклонилась ближе, и её волосы коснулись моей груди. Совсем лёгкое касание, но меня будто ударило. Вдох сбился. Я стиснул зубы, чтобы не выдать себя.

Ваниль.

Этот запах давно сидел в голове, в крови, в дыхании. Он был везде. Она была везде.

Я на секунду закрыл глаза, и сразу понял, что зря. Без взгляда всё стало сильнее. Её прикосновения, её дыхание, её близость.

— Ещё сюда… — комментировала собственные деяния она, разворачивая мою руку.

Я подчинился.

Без слов.

Алия продолжала заботиться обо мне с самым сосредоточенным видом, будто нарочно отрезала себя от всего лишнего. Компрессы сменяли друг друга, холод проходил по коже волнами, зуд отступал, возвращался, снова отступал… но я уже почти не чувствовал его.

Потому что чувствовал её.

То, как её пальцы задерживаются дольше, чем нужно. То, как она не смотрит мне в глаза. То, как её дыхание становится тяжелее.

Она это тоже чувствовала. Я был в этом уверен.

— Теперь масло.

Отступила. Взяла бутылку с оливковым. Налила немного на ладонь. Растерла. И снова подошла.

— Оно должно помочь.

Лично я сильно сомневался. Мне если что реально и могло помочь, так это выстрел в голову. Но оспаривать не стал. Только вцепился в стул покрепче, когда её хрупкие пальчики коснулись плеча. Тепло, скользко, неспешно и предельно аккуратно, ласково. Я резко втянул воздух, не сдержавшись. Алия начала медленно втирать масло. По плечу. К ключице. Ниже — по груди. Не спеша. Не отрываясь.

Кто-нибудь, реально убейте меня…

Каждое движение ощущалось слишком чётко. Слишком полно. Кожа стала слишком чувствительной. Зуд отступал, да. Но ему на смену поднимался другой жар. Глубже. Тяжелее.

Она провела ладонью по центру груди и спустилась ниже. Я сжал край стула так, что тот тихо скрипнул.

— Больно? — спросила моя красавица.

— Нет, — ответил, осознавая, как позорно хрипнет голос. — Нормально, — помолчал немного, а после сознался: — Приятно.

Алия замерла. Подняла взгляд. На секунду в её красивых глазах отразилось непонимание. Но оно быстро сменилось обратным.

— Нияз, — произнесла тихо.

— Что?

Её пальцы двинулись дальше — по рёбрам, по бокам, по спине, куда только могла дотянуться. Я сидел, сжимая стул и молился, чтобы она не заметила, как сильно я хочу её. Или чтобы заметила. Я сам не знал.

— Ничего, — ответила уже хмуро.

Враньё. И не только я, она тоже это знала. Заметила, когда взгляд всё-таки замер в районе моих брюк, где под тканью давно стало не просто тесно — невыносимо. Стояк упирался в молнию, пульсировал в такт сердцу, на каждое движение кончиков её пальцев. Всё отзывалось внизу живота острой, сладкой болью.

— Алия.

— Не говори ничего.

— Я…

— Я сказала, не говори.

Она снова провела пальцами по моей груди. Медленно. Очень медленно. Я закрыл глаза. Потому что если бы я продолжал смотреть на неё, если бы видел её лицо, её губы, её глаза, я бы не выдержал. Я бы схватил её, прижал к себе и уже не отпустил.

Никогда.

И моя красавица жена тоже это ощутила.

— Закончила, — выдала поспешно и отступила.

До того резко, будто обожглась. Села на край стула напротив, сложила руки на коленях. Смотрела на меня. Ждала.

Я тоже ждал. Знал, что компрессы и масло не помогут. Знал, что аллергия не отступит без нормальных средств. Но молчал. Потому что наслаждался. Каждой секундой, пока она смотрела на меня с этим беспокойством. Каждым вздохом, которым она проверяла, нормально ли я дышу. Каждым движением её пальцев, сжимающихся в кулаки и разжимающихся снова.

Прошло минут двадцать. Или сорок. Я потерял счёт. Красные пятна расползались по груди, поднимались к шее, к лицу. Зуд стал почти невыносимым, но я терпел. Ради неё.

Она молчала. Смотрела. Её пальцы продолжали сжиматься в кулаки, разжиматься, снова сжиматься. Я видел, как она борется с собой.

— Не помогает, — сказала она наконец глухо. — Ничего не помогает. Покраснение только сильнее расходится. Нужно ехать, Нияз. Сейчас же. Пока не стало ещё хуже.

Она встала, развернулась, снова схватила ключи со стола.

— Мы никуда не поедем, Алия, — только и сказал я.

Жена резко обернулась.

— Нияз, прекрати упрямиться, как маленький! Ты что, не видишь? Всё плохо! Мы уезжаем!

— Нет, — повторил я.

— Нет? — переспросила она, будто ослышалась, помолчала несколько секунд, а затем выдала ещё более решительно: — Ладно, не хочешь, как хочешь. Тогда я сама поеду! Раз ты такой упрямый баран, я сама съезжу в аптеку и куплю тебе эти чёртовы таблетки!

И даже к выходу шагнула.

— Не надо, Алия.

— Надо!

Я смотрел на её спину — прямую, напряжённую, такую хрупкую и такую сильную одновременно. И заранее сожалел о том, что скажу дальше. Но и молчать становилось уже невозможно.

— Ты меня не поняла. Не нужно ехать ни в какую аптеку, Алия.

— Что значит «не нужно»? Да ты...

— Антигистаминные есть в аптечке. В багажнике.

Она замерла. Повернулась ко мне. В глазах — шок, неверие, гнев. Лицо побелело ещё сильнее.

— Что? — выдохнула она.

— Таблетки и мазь. В аптечке.

— Ты... — её голос сорвался. — Ты соврал мне?

Технически — нет. Но имело ли это сейчас какой-нибудь вес? Сильно сомневался. Вот и промолчал. Об этом. Но не о другом:

— Я хотел убедиться, что я тебе небезразличен, — сказал честно. — Что тебе не всё равно.

Алия открыла рот. Но ни звука из себя не выдавила. Только стояла и смотрела на меня. Минимум с полминуты. В её глазах метались гнев, обида, страх и облегчение одновременно. А потом — что-то ещё. Что-то, что заставило её выдать тихое, но твёрдое:

— Ты идиот.

— Знаю.

— Ты просто идиот.

Больше на пороге она не задержалась, развернулась и выбежала из дома. Я слышал, как вскоре хлопнула дверца машины, как она возится в багажнике, как ругается себе под нос — отборными словами, которым, наверное, научилась в пацхе. Через минуты две она вернулась в дом вместе с аптечкой.

Дверь снова хлопнула, но уже входная, и я сразу поднял голову.

Алия подошла быстро, почти резко, открыла аптечку, не глядя на меня, но я всё равно видел, как по-прежнему дрожали её пальцы. Как она пыталась удержать себя, собрать, не дать чувствам прорваться наружу. И от этого только сильнее выдавала себя.

— Держи, — бросила коротко, но сама же тут же вытащила блистер, не дожидаясь, пока я что-то сделаю.

Я и не собирался. Я смотрел. Внимательно. Жадно. Ловил каждый её жест. То, как она выдавила таблетку, резко подняла взгляд и схватила меня за подбородок — жёстко, уверенно, не позволяя мне ни возразить, ни отвернуться. И это прикосновение отозвалось в моём теле совсем не там, где должно было.

— Открой рот.

Я открыл. Она вложила таблетку почти грубо, будто злилась на меня за всё сразу, и на секунду её пальцы задели губы. Этого хватило, чтобы дыхание снова сбилось, но уже не из-за аллергии.

— Пей, — подала стакан с водой.

Я сделал глоток. Вода потекла по подбородку, по шее, холодно, резко, смешиваясь с теплом кожи, с остатками масла, с этим проклятым зудом, который давно перестал быть главным. Я чувствовал только её. То, как она близко.

— Проглотил? — тихо, но требовательно, спросила жена.

— Да.

— Точно? — переспросила неверяще.

— Точно.

Она отпустила. Но не отступила. И я точно знал, что она собирается сказать что-то ещё. Уже открыла рот, набрала побольше воздуха, явно вознамерившись высказывать мне всё и больше, что думает по поводу моей выходки, которая заставила её так волноваться.

А я… Я понял, что больше не выдержу.

Хватит.

Не сейчас. Не после всего.

Рука поднялась сама. Легла на её лицо — осторожно, вопреки тому, что происходило внутри. И в следующую секунду… я не оставил ей ни шанса на ругань. Ни ей. Ни себе. Ни одному из нас.

Просто накрыл её губы своими. Заткнул.

Её. Себя. Всё.

Без разрешения. Без подготовки. Без права.

Её губы оказались тёплыми, мягкими, сладкими — такими, какими я их помнил. Алия моментально замерла. Полностью. На долю секунды, на одно короткое мгновение, но этого хватило.

Я углубил поцелуй, притянул её ближе, и в этот момент меня накрыло окончательно. Не аллергией. Ей.

Шесть лет. Шесть неимоверно долгих лет без этого. Без неё.

Она сначала дёрнулась, попыталась оттолкнуть — ладони упёрлись мне в грудь, но без силы, больше по инерции, чем по настоящему желанию. И это я почувствовал сразу.

Я целовал её жадно. Глубже, чем нужно. Так, будто если отпущу — снова потеряю. Так, будто от этого поцелуя зависело всё.

Оно ведь и в самом деле зависело.

Зависело. И изменилось.

Изменилось в тот момент, когда мой язык скользнул по её нижней губе, пробуя, запоминая. Алия ахнула — беззвучно, в мой рот, и этот звук ударил мне прямо в пах. Я провёл ладонью по её спине, прижимая ещё ближе, чувствуя, как её грудь вжимается в мою, как напрягается под тонкой тканью платья.

И на короткое мгновение…

Она ответила.

Едва. Почти незаметно. Но я почувствовал. Почувствовал, как её губы дрогнули навстречу, как она перестала сопротивляться.

В этот момент мир просто исчез.

Ни дома. Ни боли. Ни этих шести лет.

Во всей моей вселенной осталась только она.

Моя красавица жена, которая… отвесила мне пощёчину!

— Совсем с ума сошёл?! — выдохнула Алия, отталкивая меня.

Губы её были припухшими, дыхание сбитым, а глаза… глаза горели так, что у меня внутри всё снова переворачивалось.

— Ты… ты вообще понимаешь, что делаешь?!

Я понимал. Слишком хорошо. Но отступать уже не собирался.

Она отпрянула от меня назад, как от прокажённого. Сперва на шаг. Затем ещё на один. В попытке вернуть между нами дистанцию, которой уже не существовало. Её руки всё ещё дрожали, она пыталась скрыть это, сцепляя пальцы. Но я увидел. Я видел всё. Как подрагивали её ресницы. Как вздымалась грудь. Как покраснели и распухли губы. И это сводило с ума сильнее любого зуда.

— Иди целуйся с той, с кем прошлую ночь провёл! — бросила она резко, почти зло, будто этим могла отгородиться. — Со своей Азрой или с кем ты там был! Да с кем угодно! А ко мне никогда больше не подходи! Не подходи, слышишь?!

Я замер на секунду. Не потому что меня задела такая её реакция. Потому что наконец понял — вот оно. То, что грызло её весь день. То, что она носила в себе, не давая ни мне, ни себе шанса.

А ведь мог бы и сразу догадаться…

— Я был один, — сказал.

Жена усмехнулась. Резко. Недоверчиво.

— Конечно. Все вы всегда “одни”, — скривилась.

— На побережье, — добавил. — С бутылкой коньяка. До утра.

Она не поверила. Я понял это по тому, как прищурились её красивые глаза, как напряглись плечи, как побелели костяшки сцепленных пальцев.

— Сказки рассказывай кому-нибудь другому! — выплюнула, как прокляла.

— Я не ночевал дома, потому что не смог туда вернуться, — продолжил я мягче и тише. — Потому что, после того, как поговорил с Азрой и всё выяснил, наконец, понял, что натворил. Как сильно ошибся. Как… сломал всё.

Сказал, а сам снова это прожил в моменте — ночь, когда воздух давил на грудь, когда бутылка в руках казалась единственным способом не завыть в голос, когда мысли шли по кругу: “Как ты мог? Как ты мог поверить не ей?” И сейчас это всё стояло между нами, как призрак, от которого невозможно избавиться.

Алия поджала губы.

— Вот именно, Нияз, — отрезала она. — Ты всё сломал. Уже ничего не исправишь. Поздно.

Поздно. Слово, от которого у нормального человека опускаются руки. Но не у меня. Не сейчас. Потому что, несмотря на её речь, на её упрямство, на каждую колючую фразу — она стояла передо мной и не уходила. И этого было достаточно, чтобы продолжать.

— Знаю.

Я не спорил. Не имел права. Но и отступать не собирался.

— Тогда зачем сейчас это всё? — махнула рукой по сторонам. — Зачем сейчас все эти твои слова, поцелуи, спектакль с отдыхом в горах? Думаешь, я в самом деле прощу тебя?

Она задыхалась от собственных слов, я это слышал, всем нутром ощущал. Видел, как грудь поднимается чаще, как пальцы сжимаются, будто ей нужно за что-то держаться, чтобы не сорваться. И я понимал, что дело уже не в прошлом. Не только в нём. Дело в том, что происходит прямо сейчас. Между нами.

— Не думаю. Надеюсь, — сказал, как есть.

И это была правда. Голая, как я перед ней пару часов назад. Без защиты. Без попытки выглядеть лучше.

— Зря. Не на что надеяться!

Она почти сорвалась на крик. Почти. Но удержалась. Как всегда.

— Разве? — не поверил ей. — Шесть лет, Алия, — ступил к ней ближе, не отводя взгляда. — Я шесть лет ждал, чтобы снова тебя коснуться.

Я говорил тихо, но внутри всё горело. Потому что это не красивые слова. Это правда, которая жгла каждый день. Каждую ночь.

— И теперь точно знаю, что их будто и не было. Всё, как тогда. Ты ведь тоже это ощутила.

— Мало ли, что я там ощутила, что с того? — не сдалась моя упрямица. — Уверена, у той же Азры ещё ярче всё ощущалось! Так может просто вернёшься к ней? Ещё не поздно пере…

— Нет, — перебил.

Резче, чем планировал. Потому что само имя — как нож. Не потому что к ней что-то есть. Потому что она — причина. Триггер. Всё, из-за чего мы здесь. Всё, что мы пережили.

Хотя у Алии было своё мнение на сей счёт:

— Что, нет? — фыркнула она встречно. — Не хочешь? Ну так…

— Нет, не хочу. И нет, не ощущалось. Я не трогал её, Алия.

Последнее сказал нарочно медленно. Отчётливо. Чтобы дошло. Чтобы не осталось места для сомнений. Но они, конечно же, не изжили себя.

— Прям уж не трогал? — переспросила с нескрываемым скепсисом моя красавица.

— Не трогал, — подтвердил.

Выдержал её взгляд. Не моргнул.

— А что так? — съехидничала жена. — Свадьбу ждал?

— Не ждал. Потому что не хотел.

Я буквально увидел, как её дыхание сбилось. Как грудь резко поднялась. Как зрачки расширились, поглощая цвет радужки. Как дрогнули губы, едва заметно, но сейчас это как крик.

— Врёшь…

— Нет.

И в этом «нет» было всё. Не только все последние шесть лет. Вся эта чёртова пустота без неё. Всё желание, которое я глушил, зарывал, давил — так неимоверно долго, и которое сейчас рвалось наружу, потому что она стояла рядом. Живая. Настоящая. Моя.

Именно поэтому подошёл ближе. Теперь между нами снова не осталось расстояния. Я чувствовал тепло её тела, слышал, как стучит её сердце — быстро, испуганно, как у загнанной птицы.

— Я мог бы. И не раз. С ней. Или с кем-то ещё, — продолжил я тихо. — Но не смог. Потому что… ты. Всё из-за тебя.

Она качнула головой, будто пыталась вытряхнуть это из себя.

— Перестань…

— Потому что ты единственная, кого я когда-либо хотел. И хочу.

Алия подняла на меня взгляд. И в этот раз там была не только злость. Там было слишком много всего сразу — боль, недоверие, страх, надежда. И желание. Желание поверить. Что всё ещё возможно. Горячее, дикое, такое же, как у меня. Она пыталась его спрятать, но я видел. Я чувствовал.

И не дал ей снова спрятаться за словами.

Снова поцеловал.

Но теперь медленнее. Не нападая. Забирая.

Провёл языком по её губам — медленно, нежно пробуя, наслаждаясь. Она выдохнула мне в рот, и этот выдох был слаще любого вина. Её губы сначала сжались, будто она ещё пыталась держаться. Потом дрогнули. И в следующий момент она снова ответила. Уже не случайно. Уже не по инерции.

Сама.

Её язык коснулся моего — несмело, но с каждым мгновением всё смелее. Я почувствовал, как её пальцы сначала упёрлись мне в грудь — слабо, почти ласково. Потом сжались. Потом… вцепились.

В мои плечи. В меня.

И я окончательно потерял остатки здравого смысла.

Я углубил поцелуй, провёл ладонью по её спине, притянул ближе, чувствуя, как она вздрагивает от каждого прикосновения. Как её тело прижимается к моему — сначала напряжённо, потом всё более податливо. Как её дыхание становится неровным, горячим, как она всё ещё сопротивляется, но уже не так. Уже почти нет.

Я прикусил её нижнюю губу, и она тихо застонала. Этот звук ударил мне прямо в низ живота. В штанах стало теснее былого. Как же сильно я хотел её. Так, что темнело в глазах. Так, что готов был разорвать это платье прямо на ней.

— Ненавижу тебя… — выдохнула она.

— Знаю, — прошептал я ей в губы, обводя языком контур.

— Ненавижу…

— Знаю.

И снова поцеловал. Глубже. Жадно. Словно пытался выпить её всю.

Она ударила меня ещё раз — слабее, почти символически. Потом ещё. А потом руки моей красавицы просто остались на мне. Я провёл ладонью по её талии, ниже, снова вверх, чувствуя, как она напрягается и одновременно подаётся ближе. Как сама сокращает расстояние, которое так отчаянно пыталась держать. Её бёдра прижались к моим, позволяя ощутить моё возбуждение в полной мере. Алия замерла на секунду, потом выдохнула — длинно, дрожаще, и прижалась сильнее.

— Любимая… — выдохнул я.

— Не надо… — ответила она.

Но голос уже не звучал уверенно. Он был хриплым, срывающимся, полным того, от чего у меня сносило крышу.

Я не остановился.

Подхватил её на руки — резко, почти жадно, чувствуя, как её ноги обхватили мою талию, как она ахнула, вцепившись в мои плечи. Не оттолкнула. Не закричала.

Прижалась.

И это было всё.

Всё, чего я только мог бы пожелать.

Я понёс её вверх по лестнице, не отрывая взгляда, не отпуская. Сердце колотилось так, будто сейчас вырвется наружу, дыхание сбивалось, зуд всё ещё жил под кожей, но теперь он был где-то далеко, неважный и абсолютно ничтожный по сравнению с тем, что происходило между нами.

— Нияз…

— Что, любимая?

Она уткнулась лицом мне в шею. Я почувствовал её тёплое, сбившееся дыхание. Её губы коснулись моей шеи — случайно или нарочно, я не знал. Но я чуть не споткнулся на ровном месте.

— Не надо. Мы не должны. Это ошибка…

— Ошибкой было отпустить тебя. И больше я её не допущу.