Глава 23

Нияз

Утро началось почти хорошо. Почти — потому что я всё ещё не мог поверить, что Алия дала мне шанс. Не простила — нет, до прощения было далеко, это чувствовалось в её взгляде каждый раз, когда жена смотрела на меня, но она согласилась попробовать, и это главное. Согласилась быть рядом. И под сердцем у неё росла новая жизнь — наша новая жизнь, которую я поклялся беречь. Я проснулся с этой мыслью, с запахом ванили от её волос, с ощущением её тела рядом. Всё налаживалось. Всё шло к тому, что мы наконец-то сможем быть счастливы.

А потом я оказался здесь. В этом моменте, где дверь была приоткрыта, поэтому я легко шагнул внутрь, даже не успев понять, почему сердце вдруг ударило слишком резко и слишком тяжело.

Где-то за стеной глухо работал кондиционер, но в маленькой гостиной туристического домика всё равно стояла духота. Сквозь неплотно задёрнутые шторы пробивался солнечный свет, ложась на пол жёлтыми полосами, и в этой тёплой, почти ленивой картине было что-то настолько неуместное, что у меня на миг закоротило мозг.

Мир перестал существовать.

Алия лежала лицом вниз. Её бирюзовое платье было стянуто с плеч, ткань перекрутилась жгутами по рукам, обнажая кружевной лиф. Я помнил этот комплект — алый, с тонкой вышивкой, дорогой. Когда она, смущаясь и отводя взгляд, показала его мне впервые, я сказал, что куплю ей всё, что она захочет, не только эту красоту. Теперь кружево выглядело пощёчиной судьбы. А её руки — тонкие, изящные, которые я целовал этим утром, были в красных полосах. Над ней нависал мужчина — огромный, мокрый, в одних плавках. Его спина блестела от воды, словно он только что вышел из бассейна или душа, и капли стекали по лопаткам, падали на ткань расстёгнутого наполовину стянутого вниз платья, впитывались в неё. Он прижимал Алию к дивану всей своей тяжестью, одной рукой вцепился ей в талию, второй тянулся к подолу, задирая его всё выше, оголяя её ноги, на которых тоже виднелись красные следы — там, где его пальцы сжимали слишком сильно.

Она не кричала. Не звала на помощь. Только тихо, надрывно скулила — так, как скулит загнанный зверь, когда уже понимает, что бежать некуда.

Я увидел их, а в ушах зашумело, кровь ударила в виски. Острая как лезвие ярость полоснула по сердцу. Я не мог дышать. Не мог думать. В голове осталась только одна мысль, дикая и первобытная: убить.

Убить того, кто посмел к ней прикоснуться. Убить того, кто мог погубить нашего ребёнка.

Это состояние приходило ко мне лишь однажды. Шесть лет назад, когда я решил, что Алия мне изменила. Тогда я нашёл того русского туриста. Выследил его, выбил дверь. Вскоре он ползал по полу, умолял о пощаде, клялся, что между ними ничего не было. Я не поверил. Бил до тех пор, пока он не перестал дышать. Потом вызвал скорую. Не потому, что сжалился. Я хотел, чтобы он жил, чтобы я мог всё повторить. И не раз.

Он выжил. Собрал вещи и уехал навсегда.

Тогда мне казалось, что я поступил правильно. Я мстил за поруганную честь.

Сейчас я хотел убить снова. Но не за честь. За неё. За них.

За моей спиной стояла мать. Она приехала сюда чуть меньше часа назад, потому что хотела помириться, просилась обратно в дом. Я не стал выслушивать, велел возвращаться. Разговор прервал один из служащих, сообщил, что моя любимая жена недавно вошла в пятый гостевой домик.

И одно это уже само по себе было странным…

Она не собиралась сегодня приезжать.

Я рванул к ней сразу же. Мать увязалась следом.

Я не стал спорить. Мне было всё равно.

И теперь она стояла у меня за спиной, тоже пребывая в шоке, хотя вряд ли я думал об этом. Я вообще ни о чём не думал.

— Ах, ты, дрянь! — завопила она, когда увидела картину. — Вот видишь, Нияз, ты её простил! А она!..

Я не слушал. Её голос был где-то далеко, на периферии, как шум ветра за окном. Зато мужик моментально обернулся на крик, осознавая, что теперь в помещении больше людей, чем планировалось. В его глазах мелькнуло сперва недоумение, затем страх, он инстинктивно отдёрнул руку от подола Алии и попытался подняться, но я уже был рядом. Вся моя реальность сузилась до одной точки — до его грязных рук, которые касались моей жены.

Я схватил его за мокрую скользкую шею, и с силой отшвырнул от дивана. Он полетел на пол, ударился спиной о журнальный столик. Столик опрокинулся, дерево глухо стукнуло о ковёр. Ваза разлетелась на осколки — звон был резким, почти музыкальным, и на секунду мне показалось, что это лопнула моя выдержка. Вода растеклась по ковру тёмным пятном, впитываясь в ворс.

А я смотрел на её живот — туда, где росла наша новая жизнь, и чувствовал, как внутри закипает новая волна ярости. Если бы этот ублюдок навредил ей… если бы что-то случилось с ребёнком… я бы не остановился. Я бы убил его своими руками. И не пожалел бы.

Алия не пошевелилась. Не поджала ноги, не отодвинулась. Просто сидела и смотрела в одну точку — пустым, остановившимся взглядом, будто её вообще не было здесь. Будто она ушла куда-то глубоко внутрь себя, оставив снаружи только тело.

Дальше я соображал ещё меньше…

Моя рука, зависшая над ублюдком, посмевшим прикоснуться к Алие, дрожала одновременно от ярости, от желания убивать, от того, что кровь стучала в висках так сильно, что грозилась разорвать артерии.

— Ты кто такой? — прорычал я сквозь зубы.

— Я… я Назар… — залепетал он, поднимая ладони в защитном жесте, пока по его лицу уже текла кровь из разбитой губы. — Она сама пришла. Сама захотела. Мы переписывались!

— Врёшь!

Кулак вошёл в его лицо с глухим, отвратительным хрустом. Кровь брызнула на ковёр, на мои руки, на его испуганное лицо. Он закричал — высоко, тонко, жалко, как слабая никчёмная баба. Я почти слышал, как хрустят его кости под моими пальцами, пока он пытается увернуться, закрыться.

— Да она сама пришла! — заорал он сквозь всхлипы. — Сама хотела!

— Не лги, мразь! — схватил его, приподнял над полом. — Кто тебя подослал? Говори!

Его голова дёрнулась, как у тряпичной куклы.

— Никто! Клянусь! — захлёбываясь кровью, кашляя, давясь, выкрикнул он. — Мы переписывались с ней, а потом договорились о встрече. Она сюда сама пришла! У нас всё обоюдно!

Обоюдно?!

Как же…

— С кем ты договаривался?

— С Алией! Она сказала, что её так зовут! Она и фотки свои присылала! Могу показать!

— Заткнись!

Я ударил ещё раз. Потом ещё. Потом снова. Его лицо превращалось в кровавое месиво, нос был сломан, губа разорвана, но я не останавливался. Ярость затопила всё — разум, тело, душу. Каждый удар был за неё. За её слёзы. За страх. За то, что он посмел. За то, что его руки касались её.

— Нияз! — пробился сквозь пелену, резкий, визгливый голос матери, а сама женщина вцепилась мне в плечо. — Прекрати! Ты его убьёшь!

Да, именно это я и собирался сделать.

Но ещё миг, и я замер. Рука застыла в замахе. Дыхание вырывалось хрипом, грудь ходила ходуном. Лёгкие горели, в висках стучало. Я смотрел на ублюдка перед собой, на то как он едва дышал, закрывая голову руками, весь в крови, в соплях, в слезах. А потом увидел не только его.

Мать была права. Ещё один удар, и всё. Он не встанет.

А мне сейчас вовсе не время отправляться по тупости в тюрьму…

Меня трясло. Всё тело дрожало крупной дрожью, как в лихорадке. Пальцы сводило судорогой. Я медленно разжал их, и он сполз на пол, забился в угол, скуля и вытирая разбитое лицо дрожащими руками.

Я выпрямился и повернулся к Алие.

Она сидела там же — на диване, поджав колени к груди, обхватив себя руками. Пальцы дрожали, вцепившись в плечи так, что побелели костяшки. Платье всё ещё висело на локтях, она не пыталась его поправить. Просто сидела, как есть. Маленькая, потерянная, раздавленная.

Её лицо выглядело очень бледным, почти белым. Неестественно белым, будто вся кровь ушла куда-то внутрь, спряталась, чтобы не видеть это. Только на щеках горели красные пятна — следы от пощёчин? Или от слёз? Или от того, что её с силой прижимали лицом к дивану?

Глаза — огромные и тёмные — смотрели в пустоту, и в них не было ничего, кроме выжженного ожидания.

Мать моего сына не оправдывалась. Не кричала, что не виновата. Не просила поверить. Просто ждала. Чего? Приговора? Нового удара? Моего презрения?

У меня разрывалось сердце.

Я видел по её взгляду, по тому, как она сжалась, как вздрагивала от каждого моего движения: не у одного меня, у неё тоже тотальное дежавю. Она не верила, что я встану на её сторону. Она привыкла, что её предают. Что я предаю. Сколько раз ей приходилось доказывать свою невиновность? Сколько раз её швыряли в грязь те, кто должен был защищать?

Я шагнул к ней. Она вздрогнула всем телом, как от удара током, но не отодвинулась, видимо у неё уже не осталось сил. Только плечи напряглись ещё сильнее, будто она готовилась к новому удару.

Я опустился перед ней на корточки и положил ладони ей на колени.

Любимая вздрогнула снова, всем телом, так, будто мои руки оказались не тёплыми, а ледяными. Её кожа под пальцами горела, но сама она была бледной, как полотно, и я чувствовал, как мелко-мелко трясутся её колени.

— Очень испугалась? — спросил я.

Алия подняла на меня взгляд. В нём было столько недоверия, страха и боли, что у меня вновь болезненно сжалось сердце. Она смотрела на меня, как на чужого. Как на того, кто может ударить в любой момент. И это было страшнее, чем всё, что я увидел, войдя в этот проклятый домик.

— Что?.. — прошептала она.

Губы дрожали, голос сорвался на первом же звуке, словно горло перехватило спазмом.

— Очень испугалась? — повторил я тише, почти шёпотом.

Она не ответила. Но я не торопил её. Просто ждал, смотрел в её глаза и чувствовал, как внутри закипает новая, холодная ярость — не на неё, больше нет, никогда на неё. Но на того, кто посмел. На себя. На всех, кто когда-то заставил её перестать верить.

Алия молчала. Долго. Смотрела на меня, и слёзы катились по её щекам — медленно, тяжело, как растопленный воск. Я поднял руку, вытер одну слезу большим пальцем. Потом другую.

— Я здесь, — повторил я. — Никто тебя больше не тронет. Клянусь. Прости, что чуть не опоздал.

Она всхлипнула. Тихо, сдавленно, будто боялась, что этот звук обернётся против неё. Я видел, как она борется с собой — между желанием поверить и привычкой ждать предательства. В её глазах метались тени, и каждая из них была полностью моей виной.

— Иди сюда, — сказал я и раскрыл объятия.

Она не пошевелилась. Тогда я сам притянул её к себе. Осторожно, не быстро, чтобы не напугать ещё сильнее.

— Не бойся, — шепнул я ей в волосы. — Я здесь. С тобой.

Алия замерла на секунду. Всё ещё дрожала. Всё ещё не верила. А потом я почувствовал, как её пальцы вцепились в мою рубашку — слабо, почти невесомо, но вцепились. И она разрыдалась.

В голос. Отчаянно, надрывно, выкрикивая что-то бессвязное, комкая ткань, цепляясь за меня, будто я был последним, что удерживало её над пропастью. Её слёзы пропитывали мою рубашку, а тело тряслось, и я чувствовал, как эта дрожь передаётся мне самому, как её сердце колотится где-то у самого моего сердца.

— Он знал моё имя… — выдохнула она наконец глухо и сдавленно, уткнувшись лицом мне в грудь. — Он знал, что я приду… Нияз, это… Я не писала ему… никогда… Я не знаю, почему так…

— Я понял, — отозвался ей в тон, помолчал немного, а затем повторил, чтобы она слышала, чтобы поверила: — Понял, любимая. Ты ни в чём не виновата. Я знаю. Не плачь.

Я провёл ладонью по её спине — медленно, размеренно, как успокаивают перепуганного ребёнка, чувствовал под тканью каждый позвонок, каждое напряжение. Её плечи были каменными, мышцы застыли, но постепенно, под моими руками, они начали расслабляться.

— Дыши, — сказал я. — Глубже. Со мной.

Она пыталась. Всхлипывала, задерживала дыхание, снова выдыхала. Я гладил её по волосам, по затылку, по щекам, не торопясь, давая ей время прийти в себя.

— Ты в безопасности, — шептал я. — Я здесь. Всегда здесь.

Она всхлипнула ещё раз, потом ещё. Потом её рыдания стали тише, перешли в прерывистое дыхание. Дрожь утихала — сначала в плечах, потом в руках, потом во всём теле.

— Встать можешь? — спросил я, когда понял, что она больше не рассыплется, если я отпущу.

Алия кивнула. Едва заметно. Но кивнула.

Я помог ей подняться. Её ноги подгибались, и она снова вцепилась в меня, но уже не так отчаянно. Я закутал её в свой пиджак. Чёрная ткань резко контрастировала с её бледной кожей и приспущенным платьем.

— Сходи в ванную, умойся, — сказал я. — Я разберусь здесь. Хорошо?

Она кивнула и, всё ещё держась за меня, медленно пошла к уборной. Я смотрел ей вслед, пока дверь не закрылась.

Только тогда я позволил себе выдохнуть. И тут же поймал себя на мысли, что мои руки дрожат. Не от ярости — от страха. Страха за неё. За ребёнка. За то, что я мог не успеть.

Мать всё это время стояла у стены — бледная, растерянная, с дрожащими губами, но молчала. Только смотрела на меня, и в её глазах было непонимание. Но мне было плевать на её непонимание. Я вообще практически забыл, что она ещё здесь.

Я вернулся к ублюдку, который поселился здесь на время своего отпуска.

Он был всё ещё у стены, прижимая руку к разбитому лицу и изредка всхлипывал. Кровь капала на ковёр, смешиваясь с водой из осколков вазы. Телефон валялся рядом, экран треснул, но ещё светился. Я поднял его, разблокировал, открыл переписку.

И увидел фотографии.

Алия — издалека, тайком. Кадры, где она выходит из дома, садится в машину, идёт с Фархатом по улице, сидит в саду с книгой, смеётся с Саидой. Кто-то следил за ней. Кто-то знал её распорядок, её привычки, её слабые места. Кто-то всё это время находился слишком близко. И выдавал себя в этой переписке за неё.

Чтобы уничтожить не только её, но и меня заодно.

Даже не знаю, как бы я жил дальше, если бы не успел…

Кто? Кто именно посмел так поступить с нами?

И ведь не в первый раз…

Мама? Нет. В этом случае её бы здесь не было. Она бы сделала всё иначе. Сестра? Та слишком занята тем, как сильно жалеет себя перед будущим замужеством.

И если не они…

Тогда кто?

Мрачно ухмыльнувшись собственным мыслям о том, что думать в первую очередь пришлось на собственную семью, я… нажал на номер из переписки. Вызов пошёл.

Какой смысл гадать, если сейчас узнаю наверняка?

И узнал.

Трубку взяли почти сразу. После второго гудка.

— Алло? — тихо, с едва заметной дрожью, спросили на том конце.

И я знал этот голос. Ошибиться практически невозможно.

Азра.

Внутри будто пропасть разверзлась. Затопило даже не гневом, чем-то пострашнее. Холодной, тягучей решимостью, от которой стыла кровь.

— Помнишь, что случилось с Алией, когда я решил, что она мне изменила? — единственное, что сказал.

На том конце связи повисло молчание. Было слышно только прерывистое, частое, испуганное дыхание. Но мне и того хватило, чтобы убедиться — она меня тоже прекрасно узнала и расслышала.

Тогда и добавил:

— Это цветочки в сравнении с тем, что станет с тобой. Жди. Скоро буду.

Я сбросил вызов, не дожидаясь ответа. Мне не нужно было слышать её вопли. Её мольбы. Её попытки оправдаться. Я знал всё, что нужно.

— Убирайся отсюда, — сообщил хозяину телефона, швыряя гаджет в него. — Пока я не передумал.

Он закивал, забормотал что-то благодарное, пополз к выходу, оставляя на полу кровавые разводы. Я не смотрел.

Вернулся к двери ванной, подождал немного, затем постучал два раза.

— Алия, ты в порядке? Выйдешь?

Дверь открылась почти сразу. Она стояла на пороге, а на её щеках ещё блестела влага. Она всё ещё была бледной, но уже не такой, как раньше. Кажется, ей становилось чуть лучше.

— Поехали домой, — предложил.

Она не спросила ни о чём. Только коротко взглянула в тот угол, где прежде находился недавно убравшийся отсюда ублюдок. Кивнула.

Я вывел её из домика. Мать стояла у моей машины — бледная, растерянная. Она открыла рот, закрыла снова. Я прошёл мимо, не сказав ни слова. Усадил Алию на переднее пассажирское, сам сел за руль. Она сидела тихо, откинувшись на спинку и закрыв глаза. Её руки лежали на коленях — тонкие, с красными полосами на запястьях и темнеющими синяками.

По дороге моя любимая жена молчала, смотрела в окно. Я смотрел на дорогу, но краем глаза следил за ней. Как она дышит. Как держится за живот, даже сейчас инстинктивно защищая жизнь внутри. И каждый раз мне до одури хотелось остановить машину, прижать её к себе и больше никогда не отпускать. Но я ехал. Только сжимал руль так, что костяшки белели.

И думал об Азре.

До дома мы доехали почти молча. Я проводил жену наверх, уложил в постель, накрыл одеялом.

— Отдохни, — заставил себя улыбнуться для неё.

— А ты? Ты куда? — моментально встревожилась она.

В глазах мелькнул такой страх, будто я сейчас уйду и оставлю её одну не на пару часов, а навсегда.

Но я не оставил.

— Никуда, — ответил, вопреки всему тому, что бурлило и кипело внутри, вопреки всем истинным намерениям. — Я здесь.

И я правда не ушёл. Лёг рядом, притянул её к себе. Она уткнулась лицом мне в грудь, обхватила руками за пояс. Её пальцы дрожали, всё ещё дрожали, но она уже не плакала. Только дышала — тихо, прерывисто, прижимаясь ко мне всем телом, будто хотела стать частью меня, раствориться, забыться. Я положил руку на её живот — легонько, чтобы не давить, но чтобы чувствовать. Чтобы напомнить нам обоим: всё, что я делаю, я делаю для них.

Через минуту её дыхание выровнялось, она уснула.

Я лежал и смотрел в потолок. В доме было тихо, только часы тикали где-то внизу, да за окном шумел ветер. Я смотрел на луч света, который пробивался сквозь шторы, и думал о том, что сделаю с Азрой.

Телефон завибрировал ровно в тот момент, когда я, определившись с планами на ближайшее будущее, попутно удостоверившись, что Алия не проснётся, выскользнул из кровати. Прикрыв дверь спальни, я сразу вышел в коридор.

Только тогда взял трубку.

— Слушаю.

— Нияз, — поздоровался брат Азры.

На язык мигом прилип вопрос о том, успела ли она ему пожаловаться на моё обещание наказать её, попросила ли она у него защиты, или же в очередной раз соврала, выстроила очередную пакость, которая свернёт мне кровь. Но на деле я ограничился лишь кратким:

— Да.

И вот уж чего точно не ожидал, так это услышать встречно:

— Сестра… — запнулся Аслан, помолчал. — Азра скинулась с обрыва.

Признаться честно, я сперва не понял. Не поверил. Потом понял. Но всё равно не поверил. Так случается, когда к тебе в дом приносят весть, которой там совсем не место. А потом… внутри будто что-то оборвалось. Нет, это не боль. Не жалость. Не облегчение. Что-то другое — тёмное, тяжёлое, что не поддавалось названию. Что-то, сравнимое с привязанным к шее камнем, который тянул на дно, но теперь его больше нет. И наступила свобода.

— Тело нашли местные детишки, — продолжил Аслан. — Она… она лежала на камнях. Я… я не знаю, зачем тебе звоню. Но в руке она сжимала твою фотографию. Подумал, ты должен знать.

Теперь знал.

Больше не обязательно было куда-то идти.

Я остановился, прислонился спиной к стене. Холод проник сквозь тонкую ткань рубашки, но я его не чувствовал. В голове стало пусто. Ни мыслей, ни чувств. Только понимание. Всё. Конец.

Я не желал ей смерти. Я не желал ей ничего — ни хорошего, ни плохого. Я просто хотел, чтобы она исчезла из нашей с Алиёй жизни. Чтобы поплатилась за свои грехи. Чтоб не смела больше никогда в жизни так гадить кому бы то ни было. Чтоб никогда больше не вставала между мной и моей семьёй.

И вот она ушла. Навсегда.

— Мои соболезнования, — сказал я.

Просто потому, что что-то да надо было сказать.

— Спасибо, — тихо ответил он и отключился.

Я убрал телефон. Постоял ещё несколько секунд, глядя в стену.

В голову полезли мысли. О том, что чуть не случилось сегодня. О том, как я чуть не потерял Алию. О том, что Фархат мог остаться без матери. О том, что наш нерождённый ребёнок мог не увидеть свет. О том, что я сам мог лишиться всего — за какие-то жалкие минуты. Всё это могло исчезнуть в один миг. Если бы я не пришёл вовремя. Если бы мне не доложил тот служащий. Если бы я не поверил собственной жене, как не поверил шесть лет назад.

Я закрыл глаза и заставил себя выдохнуть.

Не думать. Не сейчас. Потом.

Не знаю, сколько бы я так простоял, но Саида и Фархат вернулись с прогулки. Мой мальчик был весь в листьях и репьях, щёки раскраснелись, глаза горели. Он не знал, что сегодня мир для всех нас едва не рухнул. Не знал, что сегодня мог потерять мать. Не знал, что его будущий брат или сестра могли не родиться. Не знал, что его отец стоял на краю пропасти, готовый сорваться в бездну.

И я молил Аллаха, чтобы он никогда этого не узнал. Чтобы эти кошмары остались только в моей памяти. Чтобы мой сын никогда не узнал, что такое — жить без Алии.

— Папа! Мы с Мурадом в саду гуляли! Он за белкой гонялся, я его еле поймал!

Я присел и обнял его. От него пахло солнцем, травой и счастьем. Тем особым видом счастья, которое я чуть не разрушил своей слепотой шесть лет назад. И которое теперь буду защищать до последнего вздоха. Равно, как и ещё одну жизнь, которую вскоре подарит нам Алия.

— А мама где?

— Мама спит. Устала. Давай не будем её будить.

— А можно мы тоже полежим с ней? — шепнул сын. — Тихонько. Я Мурада возьму, он тоже не будет шуметь, обещаю.

Щенок в этот момент с упоением грыз тапок Саиды, так что я невольно усмехнулся сквозь ту горечь, что комом застряла в горле и пока не отпускала никак.

— Ладно. Идём.

Фархат разулся, быстро умылся, переоделся, а затем на цыпочках поднялся наверх и забрался на кровать с одного боку от матери. Мурад, которого тоже пришлось мыть, запрыгнул следом, устроился у ребёнка в ногах, положил морду на лапы, вздохнул громко, довольно, и закрыл глаза.

Я лёг с другой стороны, обнял Алию, прижал к себе. Фархат придвинулся ближе.

Мир медленно возвращался на свои места.

— Папа, — прошептал он.

— Что, сынок?

— Я люблю вас.

Внутри что-то дрогнуло до такой степени, что стало трудно дышать. Я посмотрел на Алию — она спала, её лицо было полностью безмятежным. Фархат доверчиво прижался к ней ещё крепче. Мурад посапывал в ногах.

— И мы тебя любим, сынок, — сказал я. — Очень.

Вскоре за окном начало садиться солнце. Оно золотило стены, мебель, наши лица. Дом наполнялся мягкой, тёплой тишиной, а мы лежали вместе, и в этой близости было что-то почти невыносимое по силе, будто всё, что ломалось годами, наконец-то начало собираться обратно.

По-настоящему.

Я закрыл глаза и впервые за много лет позволил себе просто быть.

Рядом с теми, ради кого стоило жить. И мы будем.

Долго. И счастливо.