Глава 15

В библиотеке я больше не плачу.

Выбираю стол у окна, раскладываю тетрадь, телефон, распечатки. Со стороны можно решить, что готовлюсь к семинару. Только на верхнем листе фамилия Кристины Беловой, а вместо конспекта — даты и чужие сообщения.

Прошла неделя с той ночи.

Данила держится на расстоянии. Во вторник мы встретились возле лестницы: он остановился, я прошла мимо. Ни слова. У меня между лопатками пекло до самого поворота. Хоть бы окликнул. Только бы не окликнул.

Смотрела на его руки раньше лица. Помнила, как эти руки держали за запястья у ворот. Помнила, как гладили ночью. Прошла мимо и всю лестницу чувствовала тепло между лопаток, будто он всё равно положил ладонь.

Записка лежит дома в ящике.

«Ты права. Всё это чёртова ошибка».

Я не перечитываю. Помню даже место, где ручка продавила бумагу.

У куратора мы с Леной были в пятницу. Рассказали про стаканчик, ролики, Кристину. Отдельно — про спорткорпус. Я назвала свой первый толчок, чтобы потом не услышать, что скрыла. Показала присланную Мариной склейку.

Нас выслушали. Попросили сохранить полные файлы. Других тоже вызывали, и от этого стало тише.

Тише не значит закончилось.

Лена показывает мне сообщения со своего телефона. Я вышла из беседы ещё после рассылки, но выйти из неё оказалось проще, чем перестать быть её темой.

— Можешь не смотреть, — говорит она.

Могу. Только потом не пойму, почему в коридоре смеются именно на этом слове, почему кто-то спрашивает про чаевые. Лучше увидеть здесь, рядом с Леной, чем снова застыть посреди лестницы.

В среду куратор назначила следующую встречу. Новые публикации тоже попросила прислать. Отправила. Вечером появилась ещё одна.

Наверное, работа шла. Я видела, как Андрея вызвали из аудитории, слышала, что Макс разговаривал отдельно. Но пока они выходили из кабинета обратно к друзьям, я всё проверяла, свободен ли проход.

За каждым поворотом я стискивала телефон. На лестнице переставала дышать. До завтра? До понедельника? Сколько еще, блядь? От ответа куратора светился экран, а у меня дрожало колено.

Я открыла поиск по фамилии Беловой. Сначала просто хотела понять, почему ей всё так спокойно.

В чатах научились обходиться без фамилии. Скидывают чашки, монеты — все понимают. На вопрос по учёбе никто не ответил, зато Марина через пять минут распределила работу. Меня пропустила. Прихожу, смотрю на них, а они убирают телефоны. До сих пор хочется спросить, что смешного.

Лена добилась, чтобы мы сдавали свою часть отдельно.

Самостоятельную переписала в понедельник. Нормально написала, без дрожи, успела проверить. Держала тетрадь с оценкой перед носом, пока не опомнилась. Оказывается, достаточно, чтобы сзади не смеялись.

Кристина всем рассказывает, как я на неё кинулась. Коротко, понятно, слушать удобно. Мою папку с доказательствами надо ещё открыть, вчитаться. Смотрю, как она идёт по коридору, и завидую тому, как легко у неё выходит.

Скрепка впивается в ладонь. Разгибаю ее, снова сгибаю. Сколько можно ждать, пока прочитают?

— Семенова?

Поднимаю голову. Антон, из соседней группы. Очки, тёмная толстовка, ноутбук под мышкой. Мы иногда сидим на общих лекциях. Раньше я почти не замечала его.

— Что? — пальцы замирают на скрепке.

Он смотрит на верхний лист.

Я переворачиваю его.

— Я могу кое-что показать, — говорит Антон. — Про Белову.

— Зачем? — спрашиваю, прижимая лист ладонью.

Он не садится, пока я не убираю сумку со стула.

— В прошлом году она выложила мои фотографии. Из закрытой переписки. Придумала подпись, и все решили, что знают обо мне достаточно.

Открывает телефон. Не фотографии — сообщения под ними.

«Пусть теперь всем объясняет».

Ниже Кристина смеётся и просит переслать в другую группу.

— Академ взял тогда, — говорит Антон, дёрнув плечом. — В этом семестре вернулся. Думал, забудут. Ага, забыли. Что случилось — не помнят, зато ржут, как только вхожу. Прикинь, даже объяснять новичкам приходится.

Смотрю на него внимательнее. Щеки теплеют. Раньше даже не здоровалась.

— Ты жаловался?

— Да. Сказали, разберутся. Потом удалили публикацию. А копии остались.

Последние слова мне знакомы настолько, что не хочется слышать продолжение.

Антон открывает ноутбук.

— Я сохранил переписку. Там не только я. И не только ты.

Читаю: платья, доставка, кто-то плакал после пары. Кристина спрашивает про вечеринку, ей отвечают и рассказывают про звонок родителям. Листаю назад, ищу, где хоть одна написала: вы что творите? Ничего. Будто только мне от этого дурно.

— Откуда это?

— Мне прислала девушка, которая была в чате. После вашей истории согласилась рассказать сама.

— Как её зовут?

Он называет имя. Я знаю её в лицо.

— Хочу поговорить с ней.

Антон кивает, будто ждал именно этого.

Внизу одного снимка вижу знакомую фамилию. Мою.

«Не снимайте сначала. Дождитесь, пока Семенова взорвётся».

Я перестаю листать.

Вспоминаю красную точку на Маринином экране. Стаканчик, монеты. Они не просто смеялись над тем, что уже получили. Они ждали следующего.

— Это когда? — голос садится.

— До четверга, — Антон придвигает экран, нахмурившись.

Смотрю на дату. Да.

Сгибаю край распечатки так сильно, что ноготь белеет.

— Мне нужна копия.

— Дам. Но есть способ, чтобы это увидели не только у куратора.

Антон разворачивает экран: приглашение на воскресенье, к Зверевым. Вечер благотворительный, с партнёрами, гостями, покажут проекты. Читаю, догадываясь, к чему ведёт.

Кристина тоже идёт. Рестораны Беловых помогают с ужином, вот она на снимке с коробкой подарков детям. Улыбается, милая, хоть сейчас маме показывай: посмотри, какая девочка.

— Они там будут рассказывать, как заботятся о людях, — говорит Антон.

Аж зубы сводит от этой улыбки. Интересно, сохранится, когда покажут переписку? Я бы посмотрела, вживую.

— Ты предлагаешь прийти и показать?

— Вставить наши материалы в показ. Самое важное в начале. Надолго нам не дадут.

— Как попасть внутрь? — спрашиваю, уже сжимая в кармане ключи.

— У отца охранное агентство. Они работают на вечере. Я помогал с подготовкой, знаю координатора. Кейтерингу нужны помощники на смену.

Смотрю на него.

— Не думай, что я стану невидимой в белой рубашке. Меня в этом доме знают.

— Знаю.

— И если меня остановят? — тру о джинсы вспотевшие ладони.

— Тогда не получится.

Он не улыбается. Верю.

Я работала там всего одну неделю, жила с пятницы до понедельника. Знаю лестницу, кухню, гостевую комнату. Не каждый замок и не все привычки охраны.

Дорогу к Данилиной комнате помню телом. Поворот, скрип ступеньки — и уже горячо под ребрами. Ненавижу себя за это.

Помню его дверь. Помню, как стояла с чашкой. Помню кровать, в которой он просил не торопить и потом назвал шлюхой. Колени сами знают расстояние до этой двери.

— А Зверев? — спрашивает Антон.

— Что?

— Его сообщения тоже оставляем? — Антон смотрит на меня поверх экрана.

Представляю Елену Петровну перед экраном. Наняла меня, спрашивала про маму. Теперь увидит, что делал её сын. И поймёт: принесла запись намеренно.

— Оставляем.

Антон закрывает ноутбук.

— Тогда встречаемся завтра.

В субботу нас четверо. Я, Антон, девушка из закрытого чата и парень, которому Кристина однажды испортила выступление на студенческом конкурсе. Он умеет собирать видео, но всё время молчит.

Девушка показывает переписку на своём телефоне. Листает назад, вперёд, открывает соседние сообщения. На одном из них её собственный смеющийся значок.

— Ты тоже была там, — говорю.

Она убирает волосы за ухо.

— Была.

— И сейчас просто хочешь выйти сухой?

Антон просит меня тише. Я смотрю на него так, что он замолкает.

Девушка не спорит. Говорит, что даст объяснение со своим именем. Я забираю копии и записываю её номер. Хоть теперь не спрячется за картинкой без имени.

Для показа выбираем несколько сообщений. Про ожидание моей реакции. Про Антона. Про то, как удобнее переслать запись, чтобы не отвечать за неё самой. Потом признание Данилы в рассылке видео и его фразу про окончившийся спектакль.

На экране фамилии, даты. Никакой музыки.

Есть ещё фотографии с вечеринок. Кристина пьяная, смеющаяся, с чужими руками на плечах. Я задерживаюсь на них дольше, чем нужно. Представляю, как её мать закроет лицо, как зашепчутся гости.

— Это тоже? — спрашивает парень у ноутбука.

Смотрю на снимок, потом на своё отражение в чёрной рамке экрана.

— Нет. Дальше.

Злюсь даже на это решение. Так и чешется палец: добавить. Пусть ее мать тоже поплачет. Оставляем кадр, где она смеётся над телефоном, и следом переписку о травле. Изображение одно не доказывает ничего. Слова — её собственные.

Лена узнаёт о плане вечером.

— Ты понимаешь, что они сделают потом? — Лена хватает меня за рукав.

— А сейчас что делают? — выдёргиваю руку.

— Вика, это не ответ. — Она отступает, прижимая ладонь к груди.

Я знаю. Но другого у меня нет.

— Материалы уже есть. Их можно передать.

— Я передала. И в понедельник мне снова придётся заходить в аудиторию.

Она долго молчит.

— Ты хочешь, чтобы закончилось, или чтобы им стало больно?

— Сейчас — второе.

Говорю и улыбаюсь. Лена смотрит на мой рот, я перестаю. Щеки сводит, как после долгого плача.

Мама дома со вчерашнего дня, складывает полотенца. С трудом, а забираю — сердится. Врач назначил контроль; заявку в фонд при клинике на восстановление мы подали. Координатор обещала в понедельник ответить, больше ничего неизвестно.

— Мне нельзя даже полотенце донести?

— Можно. Только не всё сразу.

Мы улыбаемся друг другу. На несколько секунд я почти забываю про воскресенье.

Мама спрашивает, почему я задумчивая. Говорю, что взяла разовую смену. Это правда, только не вся. Она просит не переутомляться, и я отворачиваюсь к шкафу.

В воскресенье: брюки, белая рубашка, волосы в пучок. В сумке пропуск, который выдали после оформления смены, и накопитель с коротким роликом.

Антон ждёт у служебного входа. Его пропускают как помощника организаторов. Меня сверяют со списком. Охранник узнаёт, хмурится.

— Вы теперь здесь работаете?

— Сегодня, — отвечаю, расправив плечи.

Он звонит координатору. Я стою, не отводя глаз. Потом мне показывают, куда пройти.

Меня отправляют расставлять воду у зала. Беру поднос, обхожу коробки, никому не мешаю. От запаха тошнит. Считаю шаги до лестницы.

Показ готовят внизу. Ноутбук стоит в небольшой комнате рядом с залом, там же лежат запасные микрофоны.

Я знаю только дверь. Всё остальное вижу впервые.

Координатор зовёт техника проверить звук. Антон пристаёт к помощнику с вопросом, а я прохожу с водой, ставлю поднос и лезу за накопителем.

Пальцы скользят, накопитель никак не попадёт в разъём. Царапаю корпус. Блин, Вика, соберись, не тупи.

Копирую ролик на ноутбук, ставлю первым в открытом списке показа. Проверяю путь к местной копии и вытаскиваю накопитель.

— Ты охуела? Что делаешь?

Данила стоит в дверях.

Черный костюм, белая рубашка. От его голоса подкашиваются ноги. Смотрю на ворот, на загорелую шею и злюсь еще сильнее. Он переводит взгляд на ноутбук. Скулы каменеют, ладонь упирается в косяк.

Шея. Запах. Костюм сидит так, что хочется расстегнуть ему пуговицу и одновременно выйти из комнаты. Колени слабеют. Между бёдер тепло без спроса — от голоса, не от плана.

— Работаю. Пропусти, — говорю, закрывая сумку дрожащими пальцами.

Он не двигается.

— Что там?

— Твои слова. Её слова, — отвечаю, удерживая его взгляд.

Данила смотрит на экран. Может подойти, убрать файл, позвать кого-нибудь. Я отступаю от стола, потому что не хочу стоять между ним и ещё одной вещью, которую он решит отнять.

— Здесь родители, блядь.

— Знаю.

— Они не забудут, — Данила сжимает губы.

— Я тоже.

Он делает шаг ко мне. Я поднимаю ладонь.

Близко. Пахнет им — тем же, что в гостевой. Если не уберу руку, коснусь груди. Рубашка белая, как моя. Думаю, как она сминалась у меня под пальцами ночью. Думаю и держу ладонь в воздухе.

— Не трогай.

Останавливается.

— Я хотел объяснить про утро.

— У тебя была ручка. Объяснил.

На секунду лицо у него становится совсем пустым.

— Я не про тебя написал.

Податься к нему было бы так легко. Упереться лбом в грудь, закрыть глаза. Я почти делаю этот шаг и вспоминаю записку. Она всё ещё дома, в ящике.

Грудь в двух сантиметрах. Сердце бьётся так, что, кажется, он слышит. Хочу лизнуть ямку у ворота. Хочу ударить туда же. Остаюсь на месте.

— Ты обещал разбудить меня.

Данила молчит.

— Даже этого не сделал. А теперь просишь поверить тебе ещё раз?

— Я люблю тебя.

Он говорит тихо. Без привычной злости, и от этого больнее.

Слово садится ниже живота. Тёплое. Жестокое. Губы сами чуть приоткрываются. Хочу, чтобы повторил. Хочу, чтобы забрал назад. Слышу и мокну — коротко, стыдно, в этой комнате с чужим ноутбуком.

— Сейчас это ничего не объясняет.

За стеной проверяют микрофон. Чей-то голос считает до трёх.

Я беру поднос.

— Отойди.

Данила смотрит на ноутбук, потом снова на меня.

— Ты понимаешь, что начнётся?

— Не всё.

Впервые отвечаю без уверенности, которую весь день изображала. Он слышит. Но я уже стою у двери.

Данила отступает.

Кристину вижу по красному платью. Смеётся, обнимается с какой-то девушкой, пока мать поправляет именную карточку. Я ставлю воду и замечаю, что отодвинула бутылку от её руки.

Отец Данилы говорит в микрофон про помощь. В первом ряду сидит Елена Петровна. До этой секунды я старалась её не искать. Теперь нашла и чуть не поворачиваю обратно к выходу.

Антон стоит возле стены. Не кивает, не подбадривает. Просто смотрит на меня.

Включается экран.

Сначала фотография Кристины. Следом сообщение: «Не снимайте сначала. Дождитесь, пока Семенова взорвётся».

Кто-то перестаёт разговаривать на середине фразы.

Дальше переписка про Антона. Просьба переслать фотографии. Смех. Потом Данилино имя над признанием в рассылке.

Я не успеваю прочитать всё заново. Помню.

— Выключите! — говорит мать Кристины.

Техник бросается к двери. Отец Данилы оборачивается к экрану, потом к гостям.

Успевает появиться фраза про спектакль.

Свет вспыхивает. Экран гаснет. Не проходит и минуты.

Но телефоны уже подняты.

Кристина стоит возле стола. Рот приоткрыт. Она ищет глазами кого-то, кто сейчас объяснит за неё, и я узнаю это движение раньше, чем успеваю почувствовать радость.

Потом чувствую.

Горячую, до покалывания в пальцах. Да. Вот так, Крис. Подними голову. Улыбнись им теперь. Я почти смеюсь, и от этого еще сильнее колотится сердце.

Кристина замечает меня.

— Это она, — произносит так громко, что поворачиваются ближайшие гости.

Я не прячусь за подносом.

Отец Данилы говорит в микрофон о технической ошибке. Кто-то требует убрать телефоны. У соседнего стола спрашивают, настоящая ли переписка. Женщина рядом отвечает, что сейчас всё можно нарисовать.

Значит, даже этого мало.

Антон оказывается у служебной двери. Показывает мне идти. Я ставлю поднос на край стола. Руки дрожат, и одна бутылка падает набок, катится до чужого локтя.

Данила смотрит с другого конца зала.

Я выдерживаю его взгляд. Потом выхожу.

Взгляд тяжёлый, как ладонь на затылке. Иду и чувствую его между лопаток до самой двери. Хочу обернуться. Не оборачиваюсь.

У служебного выхода меня окликает координатор. В руке рация, на лице такое выражение, будто я разбила весь заказанный сервиз.

— Вы куда? Смена не закончилась.

Я останавливаюсь.

— Это вы включили?

Смотрю на пропуск у себя на груди. На нем мое имя. Спрятаться за белой рубашкой не вышло.

— Я.

Антон стоит рядом. Координатор смотрит на него, потом снова на меня.

— Оставьте пропуск. С вами свяжутся.

Снимаю ленту через голову. Волосы цепляются за застёжку. Несколько секунд не получается освободить их, и это почти доводит меня до слёз. Не крик из зала, не чужие взгляды. Дурацкая застёжка.

Антон протягивает руку. Я отстраняюсь, справляюсь сама.

Выхожу без куртки, соображаю уже на улице. Возвращаюсь — официантки в раздевалке замолчали. Попадаю в рукав, хочется спросить, чего шептались. Ещё здесь разбираться? Забираю вещи, пусть думают что хотят.

Ничего не говорю.

Антон у калитки, смотрит присланную запись экрана. Я только вышла, а кто-то успел разослать.

— Видела её лицо?

— Видела.

— Имба. Просто разнос.

Ему легче, видно. Улыбается, запускает ролик заново, хочет, чтобы тоже посмотрела, а я отворачиваюсь. Хватит на сегодня.

— Твой отец знает, что ты помогал?

Улыбка исчезает.

— Узнает.

— А координатор? Техник?

Антон убирает телефон.

— Мы не их разоблачали.

— Но спрашивать будут с них тоже.

Координатор у служебной двери. Смотрю туда, пока Антон молчит. Ведь меня никто не заставлял заходить, я сама решила.

Приходит сообщение Лены: «Ты вышла?»

Лена предлагает встретить, но я отказываюсь. Обещаю написать из дома. Дойти бы молча. Антон идёт к машине, я — на автобус. Хоть пройдусь. Люди на остановке о нашем вечере знать не знают, постою рядом, ни на кого не глядя. Разблокирую Данилу на остановке. Неделю молчала, а сейчас подавай ответ, немедленно. Противно самой. Набираю сообщение, с силой ударяя пальцем по экрану.

Отправляю: «Теперь ты понял, как это?»

Сразу звонит. Нет, разговаривать не буду. Из его голоса столько себе придумаю, что опять забуду, зачем злилась. Сбрасываю. Голос в голове всё равно есть. Низкий. «Я люблю тебя». Садится туда же, куда садился у ноутбука. Свожу колени на остановке. Люди не видят. Появляется сообщение:

«Ты не такая. Не становись мной».

Вглядываюсь в сообщение, чувствую, как под глазом дёргается мышца.

В зале даже так не злилась. Вот же сволочь.

Ты серьёзно? Ему показали его же слова, а виноватая опять я. Удобно устроился, сука.

Пишу: «Уже стала. Спасибо за урок».

Блокирую снова. Легче не становится.

В автобусе смеются над телефоном. Смотрю, не выдержав. Мультфильм там, никакой Вики. Отворачиваюсь, стискивая ремень. Думала, выйду из дома и всё пройдёт?

Не прошло. На каждый смешок поворачиваюсь. Мама спит, оставила еду и записку про лекарства. Завожу будильник, ем стоя. Потом понимаю, что не помню вкуса.

Потом пишу Лене, что добралась. Накопитель кладу к университетским распечаткам. Завтра понедельник, теперь и меня спросят, что я натворила. Отвечу. Вспоминаю Петра Зверева у микрофона. «Ошибка», как быстро придумал. А когда гости подняли телефоны, он не сразу нашёлся. Я ударила по тому, что он собирался показывать гостям. Он это заметил. Мама кашляет за стеной. Я иду проверить, нужна ли вода.

Мне есть что терять. Сегодня я особенно ясно это понимаю.