Глава 16

Вчера я видел, как Вика уронила бутылку.

Кристинино лицо вспоминать было приятно. Свои сообщения — не очень. Про Вику лучше не думать: сама пришла. Повторял, что сама, стояла ведь спокойно, когда Беловы разорались. А то мутить начинало.

Не думать не получается. Поднос. Белая рубашка. Как сказала «не трогай», а губы были приоткрыты после моего «люблю». Стояк в отцовском кабинете от этой картинки — отдельный вид идиотизма.

А бутылку вспомнил только сейчас, перед кабинетом отца.

Она пыталась поставить поднос. Не удержала.

— Долго будешь там топтаться?

Открываю дверь.

На столе распечатано моё сообщение. Рядом фотография экрана, где под текстом наш семейный логотип. Ага, вот оно. Перевожу глаза на отца, жду. Сначала про слова спросит или про испорченный вечер?

— Закрой.

Закрываю. Сажусь, хотя меня не приглашали.

Он поднимает глаза.

— Ты позволил ей это включить?

— Да.

Ладонь сама сжимается на краю кресла. Следы Кристининых ногтей уже почти зажили, но кожа натягивается неприятно.

— Почему?

— Потому что это правда.

Он откидывается на спинку. Так спокойно, что я перестаю дышать.

— Белов сегодня приостановил обсуждение контракта. У меня с утра четыре звонка. Люди спрашивают, что за представление мы им устроили.

— Спроси у его дочери, зачем она...

Отец ударяет ладонью по столу.

Я дергаюсь. Плечи сами прикрывают шею, зубы клацают. Сука. Снова как в пятнадцать.

Он замечает. Конечно, замечает.

— Я спрашиваю тебя. Твоя репетиторша вошла в мой дом. Ты смотрел, как она лезет к оборудованию. Молчал. А теперь сидишь здесь и рассуждаешь о правде?

Репетиторша. Слово как пощёчина. Хочу сказать: она жила у нас в гостевой, держала меня за мизинец, кончала мне в рот шёпотом. Говорю про правду.

— Сообщение моё. Кристина его не придумывала, — говорю, давя ногтем на шов кресла.

— Вот поэтому исправлять будешь ты, — отрезает отец.

— А старую переписку ты проверял? Вика сказала, что не писала журналисту. — От вопроса самому становится холодно.

— Опять ей веришь? — Он смотрит так, что я вжимаюсь в спинку. — Мы сейчас обсуждаем вчерашний вечер.

Я замолкаю. Опять разрешаю ему выбрать, на что отвечать.

Он толкает ко мне лист.

«Я, Виктория Семенова, признаю, что распространила смонтированные материалы, создающие ложное представление...»

Дальше не могу читать. Возвращаюсь к началу. Её имя уже напечатано. Внизу оставлено место для подписи.

— Она не станет, — выговариваю, с трудом отрывая взгляд от листа.

— Ты плохо объясняешь людям, чего от них хотят. — Отец даже не повышает голос.

Открывает папку. Беловы требуют разбирательства. Следом проект решения комиссии, фамилия Вики через строчку.

— Здесь даже подписи нет.

— Пока.

— Ты не можешь просто отчислить её, — выговариваю, сминая край папки.

— Зато могу сделать так, чтобы руководство занялось этим всерьёз. Они очень ценят нашу помощь.

Провожу пальцем по незаполненной дате.

Я назвал куратору всех. А отец снова оставил одну Семенову.

— Они уже разбирают травлю.

— Значит, объединят материалы. Семеновой предложат закончить конфликт. Разумное решение для всех.

— Для неё там ничего разумного.

Отец встает. Упираюсь ладонями в подлокотники, но ноги не слушаются. Сижу. Взрослый мужик, блядь. Двадцать один год.

— Данила, мне сейчас некогда воспитывать тебя заново.

Он произносит это почти устало. Я смотрю на его ремень, потом заставляю себя поднять глаза.

— Что ей нужно сделать?

— Завтра в десять прийти в университет. Прочитать заявление. Отправить запись в те же беседы, куда разошёлся вчерашний ролик. Удалить свои обвинения, забрать жалобу.

— А если откажется?

— Будет защищаться перед комиссией. И искать, чем оплачивать восстановление матери.

Я встаю.

— Операция оплачена.

— Я говорю о дальнейшем курсе. После выписки ей предложили программу нашего фонда при клинике. Заявку пока только согласовывают.

На другом листе имя Ольги Викторовны. Обследования, занятия, сумма. Оплата еще не подтверждена. Смотрю на фамилию, потом на отца.

— Она знает, чей фонд?

— Ей назвали программу. Остальное её не интересовало.

Не верю ему. Но бумага передо мной настоящая, с контактами координатора.

— Ты к больной женщине полез, блядь?

— Я распоряжаюсь нашими деньгами. — Он расправляет манжету, не глядя на меня.

— Она к вечеру вообще отношения не имеет!

— Тогда дочери стоило подумать, прежде чем устраивать его финал.

Пинаю ножку кресла, обходя. В стопе вспыхивает боль, но не останавливаюсь. Перевернуть бы стол, чтобы все его папки разлетелись к херам.

— Лекарства тоже запретишь продавать?

— Не передёргивай. Пусть покупают что хотят. Я не обязан оплачивать им частную программу. Найдут другую. Подешевле. Попозже.

Он делает паузу именно перед последним словом.

Я вспоминаю Вику у больничной двери. Как она спрашивала, сколько ещё ждать, и тут же извинялась перед медсестрой.

— Ты понимаешь, что делаешь?

— Отлично. А ты?

Телефон на столе вибрирует. Отец переворачивает его экраном вниз.

— Я не обсуждаю это весь день. До завтрашнего вечера история должна закончиться. Утром заявление, потом запись. И чтобы больше я вас вместе не видел.

— Причём здесь это?

— При том, что ты теряешь голову. Передашь условия и прекратишь общение. Иначе мы вернёмся к этому разговору.

Теряю голову. Правильно говорит. Хочу её каждый день с понедельника. Хочу заткнуть ей рот поцелуем и извинением сразу. Отец это видит.

— Она уже запретила мне подходить, — отвечаю с внезапной злостью.

— Так соблюдай. После того как сделаешь, что я сказал.

Собираю листы. Он придерживает край папки.

— Копии возьми. Оригиналы останутся здесь.

Внизу разбирают навес. Со стульев, которые сейчас складывают, гости читали мои сообщения. Потом жали отцу руку.

Достаю телефон. Открываю свой ответ куратору за тот четверг.

Я могу написать снова.

Курсор мигает. Из кабинета слышен голос отца: он уже разговаривает с кем-то о вчерашнем мероприятии. Спокойно объясняет, что произошла личная ссора молодых людей.

Убираю телефон.

Хожу по комнате, перечитываю: «С целью привлечения внимания». «Из ревности». «Приношу извинения за причинённые переживания». Каждая строчка хуже предыдущей.

На слове «ревность» сминаю край страницы.

Ревность. Хотел, чтобы она была только моей, и выставил на весь факультет. Хотел трахать без зрителей — сохранил ролик. Гений.

На личном счёте меньше стоимости курса. Семейную карту отец контролирует, перевод в ту же клинику не пропустит.

Есть машина. Часы. Есть вещи, которыми я хвастался, пока она считала деньги у больничной кассы.

Но вместо того чтобы звонить и выяснять, сколько за них дадут, я снова беру лист с её именем.

Говорю себе: сначала остановить отца. Пусть она прочитает. Переживёт ещё один день. Потом я найду выход.

Впиваюсь пальцами в переносицу. Ей пережить. Мне посидеть в машине. Красавчик.

В общей беседе уже обсуждают завтрашнее утро.

Алекс пишет: «Семенова идёт на пересдачу извинений».

Следом кто-то добавляет стаканчик. Ещё один — монеты.

Макс: «Откуда знаешь?»

«Кри сказала. Приходи, если успеешь».

Я читаю это несколько раз. Они ещё не слышали её согласия. Уже выбрали, где стоять с телефонами.

Пишу: «Никаких съёмок».

Алекс отвечает почти сразу: «Ты определись уже».

Под его сообщением появляются смешки. Моего запрета хватает ровно на несколько секунд. Сам научил, блядь.

Стираю следующий ответ. Смотрю на бумаги.

Макс звонит после обеда.

— Ты видел, что они пишут? Она будет извиняться? — Макс говорит резко, без приветствия.

— Пока не знаю, — отвечаю, убирая лист под подушку.

Он молчит. Слышу на другом конце, как хлопает дверь, потом становится тише.

— Кристина всем говорит, что договорились родители. Будто Семенова призналась, что врала.

— Она ещё ни в чём не призналась.

— Тогда откуда это?

— Догадайся, — бросаю, сдавив телефон.

Макс выдыхает мне в ухо.

— Слушай, я сегодня у куратора был. Она спрашивала про вчерашнее. Я сказал, что часть файлов видел раньше. Что они не вчера появились.

— Молодец.

— Не начинай. Я не тебе докладываю.

Да пошел он. Легко пиздеть, когда не сидел напротив отца, глядя на ремень. Потираю ладони о джинсы. Потом вспоминаю его имя в той же папке. Как свидетеля, который якобы подтвердит провокационное поведение Семеновой.

— Тебя туда вписали, — говорю.

— Куда?

Объясняю. Он перебивает на середине:

— Я этого не говорил. Покажи.

Пересылаю фотографию только той страницы. Макс сразу просит остальные.

— Там не про тебя.

— Данила, там про нас всех. Ты понимаешь, что они делают?

Макс назовёт это шантажом. Я отдёргиваю палец от кнопки, сжимая мокрый лист.

— Сам разберусь, заебал.

— Ты уже разбирался. У спортзала.

Сжимаю телефон.

— Закончил?

— Да. Только моё имя пусть уберут. Я куратору напишу сам.

После звонка сижу на кровати, не снимая обуви. Он хотя бы сказал, чего не делал. Мне в моей странице отказываться не от чего.

Открываю мамин контакт. Вернётся поздно, но можно позвонить, рассказать про угрозы.

Но я уже знаю первый вопрос: почему ты снова принёс Семеновой беду?

Откладываю телефон. После Вики позвоню. Когда будет чем оправдаться.

К шести вечера я нахожу оправдание, с которым могу выйти из дома: если Вика окончательно возненавидит меня, отец потеряет повод лезть дальше.

Натягиваю куртку, зажёвываю футболку молнией. Дёргаю, рву ткань. Плевать. Лишь бы выйти.

У её подъезда водитель спрашивает, ждать ли.

— Да.

Поднимаюсь медленно. На знакомой площадке пахнет жареным луком. Перед дверью стоит маленький пакет с пустыми коробками от лекарств.

Я не должен быть здесь.

Звоню.

— Кто?

— Данила. Нужно передать документы.

Голос за дверью. Низкий после сна. Член дёргается от одного слога. Сука.

— Оставь и уходи.

— Это касается твоей мамы, — говорю громче, приблизившись к двери.

За дверью тишина. Потом щёлкает замок. Цепочка остаётся натянутой.

Вика смотрит через щель. Домашняя футболка, собранные волосы. На щеке след от подушки.

Без лифчика. Это видно сразу. Соски под тонкой тканью. Хочу смотреть в глаза и смотрю туда. Хочу войти и прижать её к этой двери цепочкой на шее. Стою в коридоре с папкой отца и стояком. Дно.

— Что с ней?

— Сейчас ничего. Открой.

— Говори так.

Показываю лист с названием программы. Она забирает его, не снимая цепочки. Читает стоя, прижимая дверь плечом.

— Откуда у тебя это?

— От отца.

Она поднимает глаза.

— Подожди.

Дверь закрывается. Слышу негромкий разговор в квартире. Потом Вика выходит в коридор, прикрывает за собой дверь. Ключ остаётся у неё в руке.

Футболка. Шорты. Голые колени. Пахнет её домом и сном. Хочу уткнуться лицом ей в шею и забыть про листы. Протягиваю бумаги.

— Мама отдыхает. Быстро.

Протягиваю остальные страницы.

— Завтра в десять ты должна прочитать это в университете. И записать извинение.

Она смотрит на первую строчку. На вторую.

— За правду? — Вика поднимает голову; губы у неё белеют.

— За способ, которым ты решила её показать, — отвечаю, глядя на край листа.

Смотрю на рот. Припухший ото сна. Хочу поцеловать до крови и сказать «прости» в эти губы. Говорю про заявление.

— Здесь написано другое.

Я молчу.

— Здесь написано, что я всё придумала. Данила, ты вообще читал?

— Да.

Она медленно опускает лист. Смотрит мне прямо в лицо, и у меня под воротником течет пот.

— И принёс?

— Отец требует закрыть историю.

— Тогда пусть его сын расскажет, как она началась.

— Я уже рассказал.

— А теперь пришёл забрать назад? — она вскидывает подбородок.

Соседняя дверь скрипит. Вика мгновенно прижимает бумаги к груди, закрывая имя матери. Женщина проходит с пакетом, оглядывается. Я смотрю на красные Викины пальцы, вцепившиеся в листы.

Грудь под бумагой. Ткань натягивается. Смотрю и ненавижу себя.

Потом произносит совсем тихо:

— Нет.

— Посмотри остальные бумаги.

Она перелистывает. Читает дольше, чем заявление. Прикусывает губу.

Хочу этот зуб вместо своего. Хочу, чтобы перестала кусать и дала мне.

— Это проект. Они ещё ничего не решили.

— Решат.

— Ты это знаешь или пугаешь меня?

Могу сказать правду.

— Отец добьётся.

Она держит листы обеими руками. Я вижу, как сильно прижаты большие пальцы.

— Сегодня я отнесла новые материалы куратору. Сказала, что включила запись на приёме. Ничего не скрывала.

— Этого мало.

— Для чего? Чтобы мне разрешили учиться?

Не отвечаю. Она переворачивает последнюю страницу, снова видит имя матери. Сразу меняется в лице.

— Что он собирается сделать?

— Не подтвердит финансирование курса, — отвечаю, уставившись на лист.

— Мне сегодня сказали ждать звонка координатора.

— Вот и дождёшься.

Вика втягивает щеки, словно получила по зубам. А я стою. Даже не запнулся. Навык, сука, отточен на ней.

Вика достаёт телефон.

— Я сама спрошу.

Она звонит по номеру на листе. Слышно короткое приветствие. Вика называет мать, уточняет фамилию сотрудницы. Отворачивается, слушает.

— Нет, не отменяйте заявку. Я спрашиваю, когда будет решение. Нам нужно понимать сроки.

Пауза.

— Поняла. Спасибо.

Опускает руку.

— Подтверждения ещё нет. Они не знают, когда начнётся курс.

Можно искать другую программу. Но я вытаскиваю из её рук заявление, будто другого выхода нет.

Пальцы сталкиваются. Жар. Она вздрагивает. Я тоже. Не отпускаю сразу.

— Хочешь ждать и проверять?

— Не трогай.

Возвращаю лист.

Она фотографирует каждую страницу. Не спрашивает разрешения. Отправляет кому-то, и я почти надеюсь, что Лене.

На экране мелькает имя Лены. Вика выключает звук и кладёт телефон в карман. Теперь эти бумаги останутся не только у нас двоих.

— Ты понимаешь, что после этого они сделают? — спрашивает Вика. — Выложат моё извинение рядом с теми роликами. Будут показывать каждому, кто попробует заступиться. Я сама скажу, что мне можно не верить.

— Они отстанут.

— Кто тебе обещал? Кристина?

Вспоминаю беседу. Стаканчики под сообщением Алекса.

— Это закончится.

— Ты знаешь, что Марина сделала сегодня? — спрашивает она. — Придвинула мне стул. Сама. После недели, когда рядом нельзя было сесть. А потом спросила, хватит ли мне голоса на завтра.

Я смотрю на дверь за её спиной.

— Она уже знала, — продолжает Вика. — Я ещё думала, что речь про встречу с куратором. Представляешь? Ответила ей. Нормально ответила. Сказала, что приду.

— Не слушай Марину.

— А кого? Тебя? Ты принёс то же самое, только напечатанное.

С нижней площадки доносится шум лифта. Она ждёт, пока стихнет.

— Лена сегодня вышла со мной из аудитории. Ей вслед крикнули, что завтра будем извиняться вдвоём. Она даже не обернулась. А я обернулась. Всё время оборачиваюсь, Данила. Сначала ищу телефон, потом лицо.

Она делает короткий вдох.

— И ты предлагаешь самой встать перед камерой.

Алекс выберет место напротив. Уже вижу его телефон, вспоминаю собственный смех.

— Можно записать без них, — говорю.

— А смотреть будут без них тоже?

Ответа нет.

— Ты же понимаешь. Поэтому и принёс сюда вечером, когда я одна. Не в университет. Не при кураторе. Даже Лены нет.

Хочу возразить. Но я дождался пустого подъезда. Не выходил из машины, пока похожая на Лену женщина не повернулась.

Она не знает. А я не скажу.

Хотел её одну. Без свидетелей. Как всегда хотел. Только вместо рта — папка.

— Долг ты тоже вернёшь? — спрашивает она.

— Он закрыт. У тебя документ.

— У меня много документов. Вот ещё принесли.

Она приподнимает стопку. Бумага задевает мне рукав.

— Это не про долг.

— А мне уже всё равно, как вы это называете.

За стеной включают воду. Кто-то моет посуду, ложка стукает о раковину. Вика трет переносицу. Я смотрю на ее пальцы, не ухожу.

— Ты даже сейчас не можешь на меня посмотреть.

Поднимаю глаза. По щекам у нее текут слезы. Стирает запястьем, зло, до красноты. Ключ в другой руке звякает о стену.

Слёзы на губах. Хочу слизать. Стою.

— Уходи.

— Сначала ответь.

— Я сказала, уходи, — голос Вики срывается.

— Завтра тебя будут ждать. Не усложняй.

Она отступает к двери, но ключ не сразу попадает в замок. Я делаю движение помочь. Она резко убирает руку.

— Не смей.

За дверью кашляет её мать.

Вика замирает. Мы оба слушаем. Слышно, как скрипит кровать, потом снова тихо.

— Я не буду врать, — повторяет она уже шёпотом.

— Тогда объясни ей, почему программа сорвалась.

Вика качается к стене, упирается лопатками. Рот приоткрыт, воздух не идет. Я делаю шаг, она выставляет ключ вперед.

Я хочу забрать фразу. Поздно.

— Это ты сейчас сказал?

— Вика...

— Не называй меня так.

В её руке дрожит ключ. Я замечаю старый шрам у основания большого пальца и цепляюсь за него взглядом, лишь бы не смотреть выше.

Выше — рот. Грудь. То место на шее, куда целовал. Если посмотрю — не скажу то, что велел отец. Смотрю на шрам.

— Ты была развлечением, — произношу. — Пока не начала создавать проблемы. Сделай, что требуют, и держись от меня подальше.

Голос скрипит, как чужой. Я сглатываю, раздирая сухое горло. Хоть бы она не поверила. Хоть бы послала нахер.

Вру. Она была всем. Ртом, руками, тихим «Данила» в темноте. Говорю «развлечение», а член стоит от её слёз. Если поверит — легче уйти. Если не поверит — не заслуживаю.

Но ей от этого не легче.

— Ты вчера позволил включить запись.

— Надо было остановить.

— И ночью сюда пришёл тоже развлечься?

Молчу.

— Скажи.

Я киваю.

Она бьёт меня по лицу. Голова поворачивается, щёку обжигает. Я остаюсь на месте.

Ладонь знакомая. Та же, что вчера у ворот. Та же, что гладила меня ночью. Горит щека, стоит член. Не двигаюсь.

— Я попросила только разбудить меня, — говорит она. — Даже этого оказалось много.

Бьет снова. Во рту вкус крови, зубы царапнули щеку. Закрываю глаза. Ее дыхание рядом рвется, я слышу каждый вдох.

Хочу поймать за запястье и прижать к стене. Хочу, чтобы била, пока не устанет. Не ловлю.

— А теперь ты пришёл с моей мамой на бумажке.

Рядом с ключом у неё зажат угол распечатки. Мне хочется вырвать его, разодрать весь этот чёртов текст. Но я стою.

— Передай, что приду, — говорит Вика.

Открываю глаза.

— Завтра?

— Да. Прочитаю. Ради мамы. Это ты хотел услышать?

Я киваю снова. Тупо, как будто шея умеет только это.

Смотрю на рот. На мокрые ресницы. Хочу сказать «люблю» ещё раз и знаю, что после «развлечения» это будет ещё одной пощёчиной.

— А теперь послушай меня. Не звони. Не приходи. Через маму тоже не пробуй. Если понадобится что-то передать, отправляйте официально.

— Мне так проще.

Смотрит на меня и уходит. Слышу: щёлкает замок, потом цепочка, продолжаю стоять, хотя больше она не откроет.

Я спускаюсь на полпролёта и сажусь на ступеньку.

Телефон вибрирует. Отец: «Результат?»

Пишу: «Придёт».

Ответ: «Хорошо».

Ни слова, что с ней будет потом.

Пальцем провожу по экрану, будто буквы станут чётче. Не становятся. Щека ещё болит, трогаю ладонью. Просила уйти, а я должен объяснить, да? Чтоб совсем добить.

Внизу машина. Завтра утром Вику встретят с телефонами. Едва не согласился и на это.

Я набираю отцу: «Никакой съёмки без её согласия».

Стираю.

Ему как раз нужна запись.

В машину сажусь, держась за щёку. В стекле вижу собственный рот, кривится.

«Тогда объясни ей».

Сам сказал, никто не подсказал. Отец не слышал этого.

На губах вкус крови. На щеке — её ладонь. В штанах до сих пор тесно от домашней футболки в щели двери. Еду домой и не расстёгиваюсь. Не заслужил даже это.

— Домой? — спрашивает водитель.

Киваю.

В беседе новое сообщение: «Завтра в десять. Не опаздывайте».

Под ним Кристина поставила сердце.