Глава 17

В три ночи я пробую прочитать извинение вслух.

Дохожу до слов «с целью привлечения внимания» и останавливаюсь. За стеной мама переворачивается в кровати. Я жду, пока снова станет тихо, и начинаю сначала. Если говорить быстро, не думая, получится. Мне нужно всего несколько минут.

На третьей попытке звонит Лена.

— Ты не спишь? — Лена говорит шёпотом.

— Учу текст, — отвечаю, с трудом разжимая челюсть.

Она молчит так долго, что я смотрю, не оборвалась ли связь.

— Вика, не подписывай ничего сегодня. Утром пойдём вместе.

— Ты видела сумму? Тогда не надо про подпись. — Слова вылетают зло, почти со свистом.

Лена молчит, и мне становится стыдно. Она ночью со мной сидит на телефоне, а я на неё срываюсь. Извиняюсь, едва разжимая зубы. Обещает прийти к девяти и остаётся слушать, как я перебираю бумаги.

Из ящика выпадает записка Данилы.

«Ты права. Всё это чёртова ошибка».

Кладу обратно. Сейчас мне нужен его вчерашний текст. Там тоже всё решено за меня, только места для подписи больше.

Мама просит застегнуть часы. Замочек маленький, у неё не выходит. Встаю сзади, чтоб не видела. Вчера тоже держалась за меня, пока шли. Дайте только помочь ей, хоть что подпишу, хоть что прочту.

— Ты куда так рано?

— В университет. Потом позвоню насчёт программы.

— Опять деньги? — мама застывает, придерживая браслет.

— Пока документы.

Мама поворачивается. Быстро наклоняюсь за сумкой.

Папку дважды роняю, на остановке уже грязная. Лена забирает у меня и в автобусе снова раскрывает. Утыкаюсь в окно. Да знаю я, что там написано, не спрашивай только.

— Я посижу рядом, — говорит она.

Киваю. Только на это хватает сил.

В холле нас ждут.

Наши, знакомые лица. От этого хуже. Марина сидит на подоконнике, Алекс держит телефон горизонтально. Между ними свободный стул. На спинке листок: «Семенова. Работа над ошибками».

Стул пустой, а я уже вижу себя на нем. Ноги деревенеют. Лена упирается мне в спину: я встала посреди прохода.

— Не занимайте, — говорит Марина кому-то за моей спиной. — У человека выступление.

Смех прокатывается к лестнице. Несколько студентов оборачиваются, ещё не понимая, над чем смеются.

Лена снимает листок.

— Не трогай, — тянет Марина. — Такой контент испортишь.

Алекс переводит камеру на Лену. Я встаю между ними, хотя сама хочу спрятаться за неё.

— Меня ждали? Вот я.

Кристина появляется возле деканата. Светлый костюм, гладкие волосы. Смотрит на папку в моих руках и улыбается.

— Можно было обойтись без этого цирка, — говорит она. — Просто признать, что ты перегнула.

— Я ничего не выдумывала, — говорю, сильнее сжимая папку.

— У тебя было время подумать. — Кристина лениво расправляет манжету.

У стены Данила. Я замечаю его не сразу и злюсь на себя: всё равно первым делом смотрю, как он выглядит. Щека чистая. А у меня ладонь заныла, стоило увидеть его рот.

Он делает шаг. Я поднимаю папку между нами.

— Не надо.

Останавливается.

Заместитель декана выходит из кабинета с моей кураторкой. Она хмурится, увидев телефоны.

— Мы договаривались о разговоре, — говорит ей Лена. — Это что?

— Семенова хотела сделать заявление, — отвечает мужчина. — Раз уж конфликт стал публичным...

— Я не давала согласия на съёмку, — произношу.

Алекс опускает телефон к животу. Объектив по-прежнему смотрит на меня.

— Уберите, — требует куратор.

Он отворачивается. За его плечом поднимается другой экран.

Заместитель декана предлагает пройти внутрь. Кристина остаётся рядом, будто ей принадлежит право проверить, достаточно ли низко я опущу голову.

— Сначала скажи при всех, что наврала, — шепчет она. — Потом бумажки.

Я открываю папку.

Первый лист. Моё имя. Я ночью сложила всё в нужном порядке, чтобы не думать здесь. Читаю начало про себя, ловлю воздух ртом.

— Ну? — торопит Кристина. — Мама ждёт хороших новостей.

Рядом кто-то перестаёт смеяться.

У меня леденеет язык. Она знает. Сука, знает про маму.

Вчера это было на нашей площадке. Сегодня Кристина повторяет перед всеми, улыбаясь.

Я представляю маму за кухонным столом. Она сейчас, наверное, проверяет звук на телефоне, чтобы не пропустить координатора. А здесь ждут, когда я заплачу за этот звонок своим голосом.

Лист шуршит в руках. Я прижимаю его к папке.

— Не спеши, — говорит Лена.

Кристина косится на неё.

— Она сама согласилась. Тебя кто спрашивает?

Папка дрожит в руках. Алекс поправляет хват, выбирает кадр. На записи я буду одна, с листком, сама читаю. Ни отца Данилы, ни маминых лекарств. Только я. Очень удобно.

Я смотрю на Данилу. Он смотрит на неё. Но это ничего не меняет: лист принёс он.

— В воскресенье я включила запись на приёме Зверевых, — говорю.

Голос петушится. Прижимаю язык к зубам, пробую вдохнуть глубже. Кристина смотрит на дрожащий лист. Пусть смотрит.

— Представленные сообщения настоящие. Их полные версии и объяснения участников переданы куратору. Я не стану называть их подделкой.

Кристина перестаёт улыбаться.

— Семенова, — начинает заместитель декана.

— Я отвечу за то, что сделала на приёме. Но это не отменяет того, что делали со мной.

— Она опять устраивает шоу, — бросает Марина.

— Ты снимала стаканчик с монетами. Покажи полную запись.

Марина соскальзывает с подоконника.

— У меня ничего нет.

— Значит, не рассказывай, чего там не было.

Я поворачиваюсь к Кристине. Она близко, мне не нужно повышать голос.

— Ты писала, чтобы сначала довели меня, а потом снимали. Антон сохранил переписку. Девушка из вашей беседы готова подтвердить её.

— Ты больная. Тебя лечить надо.

Она тянется к папке. Я прижимаю её к груди. Лена встаёт сбоку, куратор отводит Кристинину руку.

— Достаточно. Все в кабинет.

— Я её не трогала! — Кристина смотрит уже на телефоны. — Вы видели?

Язык липнет к нёбу. Смотрю на телефоны, на Кристинин рот: она уже говорит свою версию. По новой. Сейчас все начнется опять. В ногах такая тяжесть, что больно стоять.

— Я ухожу, — говорю.

— В кабинет, Виктория, — повторяет заместитель декана.

— Из университета.

Лена резко берёт меня за локоть.

— Не решай сейчас.

Но я уже произнесла. Мне хочется закончить хоть что-нибудь самой. Забрать сумку и больше не входить в этот холл, не угадывать, куда направлена камера.

В кабинете стоит длинный стол. Куратор предлагает присесть, наливает мне воды. Я остаюсь у двери.

— Вы можете продолжать обучение, пока идёт разбирательство, — говорит она. — Никто вас сейчас не отчислил.

— А завтра снова выставят стул?

Она не отвечает сразу.

Заместитель декана достаёт чистый лист.

— Если решение окончательное, заявление оформляется письменно.

Я беру ручку.

Лена произносит моё имя. Я знаю этот голос: так она просила не отправлять презентацию на приём. И снова не слушаю.

Пишу «по собственному желанию». Рука дёргается на последнем слове.

На слове «желанию» ручка заедает. Нажимаю сильнее. Учиться хочу. Домой хочу. Хочу, чтобы отъебались уже все. Буква выходит черной, жирной, с дыркой посередине.

Подписываю. Забираю копию с отметкой о принятии.

Куратор задерживает меня у двери.

— Материалы о травле останутся в работе. Ваше заявление об уходе их не отменяет.

Киваю. Сейчас мне трудно даже сказать спасибо.

В коридоре Марина вытягивает шею, пытается прочитать верхний лист. Я переворачиваю папку.

— Подписала? — спрашивает она.

— Отойди, — выдыхаю, выставляя локоть.

— Народ, она подписала!

Кто-то строчит в телефон, и я пытаюсь возразить, но Лена уже отвечает за меня. Подписала заявление об уходе, слышите? Громко, чтобы отвернувшимся досталось. А я рада, что хоть сама могу пока помолчать.

Марина пожимает плечами.

— Какая разница? Всё равно ушла.

Прижимаю папку к животу: там крутит. Разница есть, есть, блядь. Только сил еще раз открыть рот уже не осталось.

На выходе Данила стоит всё там же.

— Вика.

Прохожу мимо. Он пахнет знакомо, даже здесь ловлю. Подкашиваются колени. Еще шаг к нему — и попрошу забрать меня. Давлю эту просьбу зубами, прохожу.

У гардероба меня догоняет смешок:

— Чаевые забыла.

По плитке катится монета. Я не оборачиваюсь. Лена выходит следом, сжимая мой локоть до боли.

На улице меня тошнит. Стою у стены, жду, когда отпустит. Лена держит волосы, хотя рвать нечем.

— Зачем заявление? — спрашивает она наконец.

— Не могла больше.

— Можно было выйти на сегодня. Подумать.

— Ты думаешь, я не понимаю?

Получается громко. Она отдёргивает руку.

— Я с тобой всю ночь. Я тебе помочь пытаюсь.

— Тогда не объясняй сейчас, какая я дура.

— Я этого не сказала.

Мы стоим на расстоянии вытянутой руки. За стеклянной дверью ходят люди, и я снова замечаю направленный на нас телефон.

— Пойдём отсюда, — говорит Лена.

Мы идём. Не миримся сразу. Её молчание рядом всё равно лучше, чем пустое место.

Координатор звонит, когда мы доходим до остановки.

Подтверждения от фонда не будет. Запланированное место в программе могут держать до конца недели, если мы найдём другой способ оплаты.

— Это окончательно?

— По этой заявке отказ. Я пришлю вам информацию письменно.

Я называю мамино имя, словно она могла перепутать. Ольга Викторовна Семенова. После операции. Дома, ждёт начала курса.

Женщина повторяет, что понимает.

— Не закрывайте место пока.

— До пятницы, Виктория.

Сажусь на скамейку. Всё-таки сделали.

Хочется вернуться. Прочитать любую Кристинину гадость. Только бы мама получила помощь.

Лена протягивает воду. Я не могу открыть крышку.

— Это я, — выговариваю. — Я сейчас всё испортила.

— Это они отказали.

Ленины слова доходят, но внутри все равно скребет: я. Я. Надавливаю кулаком на желудок, согнувшись над коленями.

Мама удивляется раннему возвращению. Говорю про отказ программы; об университете молчу.

Я набираю врача, который назначил восстановление. Спрашиваю, можно ли ждать, какие есть другие варианты. На середине начинаю плакать.

— Мы без лечения останемся?

Он просит не отменять назначенные лекарства и прийти на ближайший осмотр. Обещает обсудить доступные программы. Я слышу только пятницу.

До неё три дня.

Во вторник вечером ищу работу. Пишу, что умею объяснять математику, согласна убирать, могу с подносами. Рядом расписание маминых приёмов.

На целый день не выйду, в других местах опыта требуют. Соглашаюсь хоть на пробную смену. Лена спрашивает, сколько заплатят, и я только тут замечаю: про оплату не написали. Уточняю. Прочитали, ответа нет даже вечером.

В среду звонит координатор воскресного приёма, спрашивает, как мы подменили запись. Рассказываю. Больше меня на мероприятия не возьмут, сообщает сухо. Мне и самой неловко проситься.

— За ту смену заплатят?

Прижимаю телефон к уху, закрываю глаза. За смену. После всего. Щеки горят, но деньги нужны.

— За отработанное время. С вами свяжутся.

Антон пишет, что его отца тоже вызвали разговаривать. Спрашивает, как я. Я набираю длинный ответ, стираю и прошу сохранить все материалы. Он обещает.

Стараюсь не открывать чаты без дела. Всё равно вижу фотографию пустого стула с подписью про освободившееся бюджетное место. Рядом отметили Лену: «Следующая?»

Она присылает мне конспект без объяснений.

Во вторник собиралась разобраться с этой темой, пропущенной из-за больницы. Достаю тетрадь, ручку. Всё, что могу сейчас, — найти чистую страницу. Подержу открытой, вдруг соберусь. Нет, убираю обратно, сегодня не выйдет.

Вечером Лена приносит контейнер с гречкой. Ставит на кухне, достаёт из сумки зарядку. Я машинально спрашиваю, надолго ли она.

— До автобуса.

— Можешь не сидеть со мной из жалости.

Она медленно закрывает молнию на сумке.

— Я злюсь на тебя. Очень. Но ужин от этого никуда не делся.

Я отворачиваюсь к раковине. У неё на ладони чернила: видимо, писала номер кабинета. Она сегодня была на парах, отвечала, куда-то ходила.

— Тебя из-за меня трогают.

— Я вижу.

— Если тебе нужно отойти... — выдавливаю, уставившись в тарелку.

— Не выгоняй меня заранее, ладно?

Сажусь напротив. Рассказываю про звонок с приёма, про работу. Лена слушает, потом открывает свои записи и выписывает время, когда может остаться с мамой, если мне предложат смену.

— Я не смогу каждый день, — предупреждает.

— Я и не прошу.

— Знаю. Поэтому сама говорю.

Мы едим остывшую гречку. Я впервые за день доедаю всё.

В четверг нахожу две платные уборки. Женщина по телефону перечисляет комнаты и спрашивает, есть ли свои перчатки. Я говорю, что есть, хотя их нет. Покупаю по дороге. Считаю остаток после проезда и снова сверяю с суммой курса.

Цифры не сходятся даже близко.

Домой возвращаюсь с красными руками. Мама берёт у меня пакет с хлебом.

— Ты больше не ходишь на пары? — мама перестаёт разбирать пакет.

Сажусь, не разуваясь.

Рассказываю. Про заявление, холл, бумаги Данилы. Пропускаю ночь с ним, но всё остальное впервые говорю без «не волнуйся».

Мама долго молчит.

— Почему ты одна это решала?

— Я хотела, чтобы тебе стало лучше.

— А мне теперь как спрашивать о тебе, если ты каждый раз говоришь, что всё хорошо?

Я закрываю лицо руками.

Мама гладит меня по голове и вдруг закрывает рот рукой. Я сначала не понимаю, почему перестала, потом вижу плечи. Она плачет. Хватаюсь за колени, чтобы не затрясти её: мам, не надо, пожалуйста.

— Ты можешь подать другое заявление? — спрашивает.

— Не знаю. Узнаю.

В пятницу узнаю, что приказ не подписали. Несу отзыв, жду отметку на своей копии. Куратор говорит, что уход остановили. Про учёбу будем решать отдельно, но сейчас я хотя бы числюсь студенткой.

Перед осмотром поправляю маме шарф. Рядом мужчина ругается из-за парковки. Завидую его раздражённому голосу.

Когда нас вызывают, я поднимаюсь раньше мамы и сразу тяну её за руку.

— Подожди, — просит она.

Убираю руку. Мама встаёт, опираясь на стул, и я жду рядом, хотя ноги уже готовы бежать дальше. Это я тороплю её, как будто она нарочно медленно поднимается.

На приёме первым делом выкладываю отказ фонда.

Врач отодвигает лист, чтобы освободить место для выписки.

— Сначала послушаю Ольгу Викторовну.

Перебиваю маму, когда рассказывает про сон. Про лестницу тоже уточняю, пока врач не поворачивается обратно к ней. Ладно, подожду. Начинаю записывать вопросы сзади на заявлении, чтобы не забыть.

Пишу мелко, неровно. Мама касается моего запястья, когда я слишком сильно нажимаю ручкой.

— Бумагу порвёшь.

Ослабляю пальцы. Слушаю дальше. Мне нужно запомнить, что спросить у другой программы, когда они наконец ответят.

Врач меняет назначения и советует другую программу, заявку принимают. Когда место будет, неизвестно. Уцепляюсь за возможность перезвонить, а мама уже тянет меня к выходу. Подставляю ей руку. Всё, идём, знаю, устала, я сейчас договорю только.

Дома считаю таблетки в упаковке. На ближайшие дни хватает. На частный курс денег нет.

— Это из-за меня, — говорю маме.

— Что именно?

— Всё.

Она устало закрывает глаза.

— Я заболела раньше твоего приёма, Вика.

— Но я могла прочитать.

— А если бы потом попросили ещё что-нибудь?

Я молчу. Не знаю. В понедельник я тоже думала, что нужно только прочитать.

Кладу маме голову на плечо. Гладит меня, просит сварить суп, хоть какой-нибудь. Поднимаюсь к холодильнику: посмотрю, что осталось. Мне легче, что попросила. Уж с этим справлюсь, поужинаем, остальное пусть до завтра.

В субботу приходит сообщение с незнакомого номера: «Курс восстановления вашей матери оплачен. Подтверждение направлено в клинику».

Я перечитываю. В голове сразу Кристинин голос. Мама ждёт хороших новостей.

Никому не отвечаю. Звоню по сохранённому номеру координатора.

Она проверяет заявку, просит подождать. Я стою посреди кухни, сжимая полотенце.

— Да, оплата поступила вчера. Программа на шесть месяцев, по назначениям врача. В понедельник согласуем начало.

— Фонд? — пальцы впиваются в полотенце.

— Нет. Другой плательщик, — координатор отвечает осторожно.

— Кто? — переспрашиваю, перестав дышать.

Имя плательщика не говорит, он попросил. Ладно, пришлите тогда условия. Проверяю фамилию в письме, да, точно мамина, и спрашиваю, придётся ли возвращать деньги. Больше я на красивое обещание не соглашусь, пусть объяснят сразу.

— Нет. Для вашей семьи это безвозмездная оплата.

Место за нами сохранили.

Сажусь на пол с полотенцем.

Мама зовёт из комнаты. Не сразу отвечаю. Боюсь сказать вслух раньше, чем пойму каждую строчку.

Потом иду к ней.

— Оплатили.

Мама надевает очки, читает, возвращается к началу. Стою рядом, наконец могу вдохнуть полной грудью.

— Кто?

— Не сказали.

Думаю про Данилу. Как держал тот лист, как велел объяснять маме самой. Перед глазами даже край бумаги, загнувшийся возле его пальца. Пытаюсь отогнать, но вспоминается всё равно.

— Ты думаешь, он? — спрашивает мама.

Качаю головой.

— Я не знаю.

От мысли о нём теплеют ладони. Обиднее всего именно это: ещё не знаю, кто перевёл деньги, а уже хочу верить. Зажимаю губы. Нет, его слова я тоже помню, никуда они не делись.

Возвращаюсь на кухню. Открываю его заблокированный контакт. Долго держу палец над экраном.

Потом закрываю.

Пишу Лене: «Мамин курс оплатили. Позвоню».

Ответ: «Жду».

Убавляю огонь, достаю тарелки. Маме оплатили курс. Университет, работу и себя ещё нужно собрать.

Даниле я сегодня не напишу.