Глава 30
Игорь
Они уходят…
Я смотрю, как Агния берет дочь за руку, будто боится, что, если ослабит хватку хотя бы на секунду, я отниму ее малышку.
При всей своей выдержке она не может скрывать эмоции под маской. Для этого надо быть первоклассной сукой, а Агния… она другая… совсем не тот формат женщины, к которому я себя приучил…
Она открытая, добрая, доверчивая…
Моя жена сочетает в себе многое, чем можно восхититься. И это именно та женщина, из-за которой я чуть не влетел на баснословные бабки. Именно та дрянь, которая наколола собственного мужа и легла под водилу, а потом выкрала документы, потому что… я доверял своей тихой, неприметной студенточке.
Не вяжется. Мать его. Не вяжется совсем!
Если Агния кинула меня с охранником, то почему этот урод не рядом с ней?!
Если украла документы, то почему смотрит с таким искренним непониманием?!
Почему ее водила не воспитывает их дочь?!
И… я вижу… какая Агния мать… она любит свою малышку… любит…
Сердце под ребрами дергается…
Я, конечно, еще тот утырок, но... я бы никогда не оставил своего ребенка. Как бы это банально и высокопарно ни звучало, но… даже для такого извращенного мужика, как я, есть определенный кодекс чести…
И… если бы у меня была дочь, если бы у меня была любимая жена, женщина, которую я бы полюбил…
Отрезаю ненужные мысли. Если бы да кабы… это все не про меня… не про будущее, которого у меня нет.
Кто-то может сказать, что я травмированный ублюдок, которого извратила детская травма…
Я слишком хорошо помню то, что было в моем детстве… помню слезы матери, помню, что на меня в какой-то момент ей стало плевать – или ей было плевать изначально?! Мать была актрисой, у нее была своя тусовка, а мною занимались няни, гувернантки, все те, кому было плевать на маленького, никому не нужного ребенка.
Отец во мне не видел своего наследника, я родился слабым и хилым, болезненным ребенком, и это не нравилось Виталию Ветрову. Который свой бизнес построил в лихие девяностые и которого называли в определенных кругах Ветром…
Впоследствии я стал достойным преемником отца, и Ветром уже меня называли, а не его, но... не суть...
Отец был жестким, жестоким, он менял любовниц и плевал на свою жену, которая успокоение находила то на своих вечных тусовках, то в клубах…
Матери было плевать на малыша, который всем сердцем тянулся к ней, я был никому не нужным…
У меня были проблемы в детстве… я заикался. Сильно. При этом я не родился с этим. Нет. Этот недуг обрушился на меня после ссоры родителей, когда отец схватился за оружие… на моих глазах…
– Шалава конченая! Я тебя грохну и буду прав! Рот будешь открывать только по приказу! Забыла, откуда я тебя подобрал и кем сделал! Звездулька на букву П!
Как сейчас свои эмоции помню. Маленький Игорь ничего не понимал в перепалке родителей, но… бросился, защищая мать, полез на отца с кулаками и получил пистолетом прямо в лоб…
Я стоял и смотрел в мутные глаза собственного отца и закрывал собою мать, которая даже не дернулась, чтобы оттащить меня.
– Волчонок… смелый, да?!
Я стоял и молчал, потому что язык отнялся, ощущая холод металла у себя на коже. В какой-то миг я понял, что отец может нажать на курок. Он стоял и смотрел на меня, словно оценивая, стоит ли мне дать право на жизнь.
– Яйки отросли, что ли, да, пацан?! Или уже сходил в труселя?!
Отец улыбался, глядя мне в глаза, отдавая зловонным перегаром, а я стоял насмерть, я защищал свою маму, мне было лет восемь или девять, а отец давил пушкой мне в лоб…
Зачетное воспоминание из детства. Ничего не скажешь. На самом деле это… страшное воспоминание, но еще страшнее то, что отец усмехнулся, забрал бутылку и ушел, а я… вместо материнской ласки и объятий получил оплеуху.
– Не лезь! Дурной! Это мои отношения с отцом! Откуда это чучело на мою голову?!
Мать ушла, а я… я так и остался стоять посреди пустой гостиной в окружении дорогущих побрякушек и в полной тишине.
Я тогда замолчал. Надолго замолчал…
Потом были врачи, больничка, куда меня сплавила мать, не желая возиться с «болезным», а я… в какой-то момент понял, что не хочу быть жертвой.
Спустя время я заговорил, но начал заикаться. Сильно. Я прорабатывал язык с логопедом, а потом часами проговаривал скороговорки…
Что уж говорить, что у нелюбимого сына олигарха, да еще и заики, не было друзей. Отец не забрал меня из школы. Я ходил в элитную школу для мажористых выкормышей и терпел травлю.
Я был хилым и слабым, но…не сломленным. Меня ломали в буквальном смысле, а я не поддавался. Начал заниматься рукопашным боем. Все мои желания выполнялись по щелчку пальцев.
– О… тряпка хочет мужиком стать… ну-ну…
Отмахнулся от моего желания отец, но нанял мне лучшего учителя по боевым искусствам. Меня не учили боксу, нет. Меня учили именно бою, когда бьешь на поражение, когда рвешь сухожилия и ломаешь конечности. Меня учили выживать и ломать…
И меня никто не жалел, потому что каждый прием я на своей коже ощущал, травмируясь и ломаясь…
Но я не сдавался.
Мой отец был жестоким авторитетом… который сменил красный спортивный костюм на дизайнерский смокинг, но от нутра своего далеко не ушел.
А моя мать была красивой, падкой на деньги женщиной, которая родила только для того, чтобы захомутать мужика…
Богатый наследник?! Сын олигарха с темным прошлым?!
Да. Это был я. Нелюбимый и ненужный ребенок своих занятых родителей…
Я справился с заиканием, а в один прекрасный день, когда пятеро моих врагов решили меня подкараулить и затолкать в туалет, чтобы ополоснуть в унитазе, я сломал старшекласснику, который буллил меня, четыре ребра, повезло, что ему не пробило легкое и не задело сердце, иначе на моих руках была бы чужая кровь…
Я дрался не на жизнь, а на смерть. Во мне видели зверя, и я стал им…
Жалею ли я о том, каким стал?!
Нет. В моем мире либо ты, либо тебя.
Иного не дано…
Я усвоил это правило рано. Слишком рано для ребенка, которому хотелось, чтобы его просто обняли, а не учили выживать, как дворового пса.
Выжил. Стал тем, кем стал. Жестким. Холодным. Непробиваемым. Таким, каким и должен был вырасти сын олигарха из девяностых.
Про драку в школе узнал отец, я стал делать успехи в спорте, учился я всегда хорошо, отцу было плевать, он называл меня ботаном и говорил одно:
– Мужиком на волевых надо быть, Игорек. Про то, что ты там книжки читаешь и рисуешь, я слышал. Не впечатлило. А вот то, что под контроль отвязных мажорчиков берешь и под себя поднимаешь… вот это другое дело. Учти, пацан. Жизнь не солома, чтобы ее жевать. Ломать надо и брать. Пока тебя не поломали.
Я делал то, чего от меня и ожидали. Глупый ребенок хотел похвалы отца, которому было ровно на то, что у меня склонность к точным наукам. Бизнесом нужно уметь управлять, а значит, я по умолчанию должен быть не просто отличным финансистом. Я должен был быть лучше всех.
С меня спрашивали за то, что другим прощалось. А я… я был всего лишь ребенком… однажды я пришел из школы… с дикой головной болью.
Меня шатало и знобило, вспышка какая-то была… детское заболевание, свинка, вроде бы и ничего такого…
Но я заболел.
Глупо, банально. Высокая температура, лихорадка, меня трясло так, что зуб на зуб не попадал. Мне было… одиннадцать? двенадцать? Какая, к черту, разница.
Я лежал в своей комнате, среди тренировочных ножей и оружия, которые не хотел получать на дни рождения, но отец исправно дарил. Меня окружала мебель, которая стоила как чья-то квартира. Роскошь вокруг. Привычная. Не стоящая для меня ни гроша. Я бы все отдал, чтобы рядом был хоть один человек, которому на меня было бы не наплевать…
Меня жгло изнутри. Голова раскалывалась. Я звал мать. Сначала тихо. Потом громче. Потом уже просто хрипел.
Она так и не пришла…
У нее был прием. Гости. Бокалы. Музыка. Ей нужно было показать свою новую цацку за несколько лямов зеленых, чтобы все позавидовали…
Мать пришла, потому что с сотого раза ее все-таки выдернула перепуганная няня, приставленная ко мне.
– Перестань симулировать, – сказала мать потом раздраженно, даже не прикоснувшись ко мне. – У меня важные люди. Няня разберется. Еще раз меня позовешь – посажу на хлеб и воду на неделю! Понял?!
Мама стояла перед моей кроватью, разодетая в роскошное зеленое шелковое платье. На груди и в ушах бриллианты с изумрудами, под цвет глаз…
Красивая. Чужая. Потом взгляд в сторону дрожащей няньки, которая сто раз пожалела, что вызвала жену Ветрова к сыну…
Нянька мне дала таблетку. Сильное жаропонижающее.
– Должно помочь… – тихо проговорила она, отводя взгляд. Меня не жалели. Я и не терпел подобного. Я рос в семье, в которой были свои извращенные правила…
Которым подчинялись все. Беспрекословно.
Правда, правила эти были не писаны для моего отца…
Таблетка мне не помогла, мне не полегчало.
Няня вызвала врача слишком поздно…
Я помню потолок реанимации. Белый, расплывающийся. Помню резкий запах больницы. И голос врача:
– Вы понимаете, чей это сын?! Понимаете?! Если он умрет, его папаша всю больницу вместе с нами похоронит!
Врачи бились за мою жизнь… потому что на кону была их…
Я все плыл где-то, но… выкарабкался, живучим волчонком был. Всегда. Жить хотел…
А потом, когда я был в палате, пришел отец. Он не подошел ко мне, не коснулся моей руки. Ни-че-го…
Я лежал с закрытыми глазами и слышал весь разговор врача с Виталием Ветровым.
– Господин Ветров. Кризис миновал. Ваш сын пойдет на поправку…
Голос врача слегка дрожит. В нем слышится страх…
– Мне сказали, что эта детская болячка может дать последствия.
А вот у отца голос ровный, холодный, ни тени сочувствия или переживания…
– К сожалению… Осложнение может быть…. последствия возможны.
– Какие именно?! – вновь сухой голос отца.
– Скорее всего… у вашего сына не будет детей… дело в том, что влияет…
– У него что, вставать перестанет?! Вы мне его че, евнухом сделали?!
А вот тут отец голос поднимает, и вся палата наполняется зловонным смрадом чужого страха…
– Нет-нет, что вы! Просто… могут быть последствия именно в качестве сперматозоидов… дело в том… это научно доказанный факт… и… бесплодие…
– Короче, доктор, ты мне сейчас втираешь, что у Игоря детей не будет?!
Отец просто вышел. Хлопнул дверью – и все…
Последствия…
Слово, которое потом будет преследовать меня годами.
Когда я пришел в себя окончательно, мать зашла в палату на каблуках, красивая, чужая. Посмотрела на меня так, будто я испортил ей график и ей пришлось уделить между приемами и массажами время собственному сыну.
– Ну вот видишь, – сказала она, – все обошлось…
Не обошлось.
Через годы. Уже взрослым. Уже когда у меня были статус, влияние, власть. Когда имя Игоря Ветрова затмило имя собственного отца, врачи подтвердили приговор:
– Вероятность крайне низкая, – сказал один.
– Практически нулевая, – подтвердил другой.
– Детей у вас, скорее всего, не будет. Ничем не помочь…
Я проверялся еще. Менял клиники. Страны. Специалистов. Вердикт не менялся.
Это было… ожидаемо. Даже логично. Я принял все спокойно.
Как будто жизнь сказала:
«Хочешь быть зверем? Будь. Но продолжения у такого, как ты, не будет».
И, возможно… Это правильно…
Память возвращает меня туда, куда я обычно не пускаю себя.
Мне пятнадцать...
Дом все такой же чужой. А у меня кличка – Дикий…
Отец стоит в прихожей не один. Рядом с ним молодая яркая женщина. Взгляд холодный. Высокомерный. А чуть позади нее мальчишка. Худой. Темноволосый. Смотрит исподлобья, будто заранее знает, что здесь его не ждут.
– Это Даниил, – говорит отец так, будто представляет нового партнера по бизнесу, – он будет жить с нами.
Будет. Вот так вот. Решение, о котором информирует отец.
Мать молчит. Ее молчание будто пропитано ненавистью.
Я в тот день впервые понял, что иногда мужчины приводят в дом не только чемоданы. Иногда они приносят последствия своих безалаберных поступков...
Отцу было плевать…
На всех…
Ему было начхать, что наш дом становился полем боя, чем-то сродни великолепному веку, где каждая хочет поставить на трон собственного сына.
А мне тоже было по хрену. Я смотрел на мальчишку… на своего брата…
Даниил не плакал. Не просил. Просто смотрел на меня. Как зверек, которого уже однажды выбросили… и выбросят еще не один раз…
С тех пор я усвоил простую истину:
Семья – это не всегда родная кровь.
А кровь – не всегда это семья и защита.
Предают самые близкие, вонзают нож в спину… а потом ты оборачиваешься и тебя… добивают… пока ты глазам не веришь и не понимаешь, как можно было не заметить врага в овечьей шкуре…
Картина стирается так же резко, как появилась. Ее заменяет другая…
Кабинет. Передо мной еще тот слизень, который мечтает извернуться и для этого ничего не жалеет. Даже собственную дочь.
Тот разговор я помню до мелочей. Даже запах табака. Помню, как боров откинулся назад в кресле, сложил пальцы домиком.
– Вы получите все, Игорь Витальевич. Абсолютно… без вас… я не выстою… вы это прекрасно знаете, но и я вам нужен… у меня есть кое-что выгодное для вас, поэтому я предлагаю договор, который мы скрепим гарантом.
– Гарантом? – спросил, хотя ответ уже знал.
Мужик усмехнулся и кивнул:
– Да. Предлагаю. Мою дочь.
– Надо же… и ваша дочь согласна?!
– Ей фиолетово. Она ляжет под каждого, на кого укажу, и сделает все, что должна…
Аут.
Боров воспитал дорогую шлюху, готовую раздвигать ноги перед нужными людьми…
Это уже хуже проституции. В чем-то девки у трассы честнее. Они не скрывают свою суть за масками… порядочных дочерей из элитных школ… и университетов…
Так я думал… но потом… когда узнал Агнию… что-то щелкнуло…
Она была совсем другой… не той, что описал ее собственный отец…
И тут у меня еще один вопрос всплывает.
Почему же родной отец продал свою дочку зверю, да еще и сделал все, чтобы я считал Агнию конченой тварью…
Не вяжется…
Опять не вяжется…
Я знаю, кто я. Я принял. Смирился. Перестал надеяться.
Женщины, связи, сделки, брак без любви – все это было в порядке вещей…
И вот теперь…
Я смотрю, как Агния уводит дочь. Как малышка оборачивается.
Смотрит на меня широко распахнутыми глазами. Без страха. Без осуждения. Просто… смотрит…
Забавная… похожа на мать…
И меня накрывает.
Глупо. Неуместно. Поздно.
Что-то тянется внутри, болезненно, остро, будто задевают старый, неправильно сросшийся перелом. Не к Агнии даже… хотя… и к ней тоже.
Скорее к этому маленькому существу, которое доверчиво сжимает материнские пальцы, которое только что жевало жвачку, болтало ногами и смотрело на мир так, будто впереди только радость и свет…
Хотя… я надеюсь, что у Иры так и будет…
Одергиваю себя от лишних мыслей. Мне не светит. Я это знаю. У меня не может быть детей.
Но когда Агния с дочкой уже почти скрываются из поля зрения, я машинально тянусь вперед. Беру со стола маленькую чашку. Детскую.
И салфетку, на которой осталась смятая жвачка – Ирина, Иришка… Ириска… выплюнула ее…
Держу в руках.
И вдруг ловлю себя на мысли, от которой перехватывает дыхание.
А если…
А вдруг…
Надежда… крошечная. Нелепая. Запретная.
Я тут же давлю ее. Рву. Ломаю. Как привык. Но она уже появилась. И, черт возьми, не уходит!
Надежда – еще та сука! Столько народа изломала…
Агния ушла, убежала, даже не обернулась…
Вот это бьет сильнее всего. Ее отстраненность. Ее холодное, окончательное «все между нами кончено», произнесенное без слов.
Я не двигаюсь. Даже не пытаюсь остановить Агнию с Иришкой. Потому что знаю: будет хуже. Для всех. Для меня в первую очередь.
Внутри глухой, звериный гнев. Такой, от которого темнеет в глазах и хочется что-нибудь сломать. Кого-нибудь.
Но я держу себя в руках. Я умею. Я всегда умел.
Официант что-то говорит, но я не слышу. В голове только одна мысль – навязчивая, липкая, как кровь врагов на руках:
А если она моя?
Я резко выдыхаю, сжимаю челюсти.
Нет. Стоп. Не так.
А если она не моя?
И я ловлю себя на шальной мысли, что… вот это страшнее.
Я смотрю на пустой стул, где сидела девочка. Маленькая. Хрупкая. С такими глубокими глазами…
Черт.
И мне кажется, что я схожу с ума… потому что… Я видел этот взгляд в зеркале. Ее взгляд… Точно такой же… Много лет назад…
– Принесите виски, – говорю я спокойно, так, будто внутри у меня не рвется все к чертям. – Без льда.
– У нас нет… – теряется пацан и смотрит на меня в шоке.
– Мне плевать. Найди. Принеси мне что-нибудь… если не хочешь, чтобы я эту забегаловку с землей сравнял…
Парень шарахается. Ветром сдувает.
Если бы она была моей…
Нет. Не так.
Если она моя…
Значит, Агния врала. Значит, все, что я видел в ней ранее, было ложью.
Или не было?!
Я резко усмехаюсь.
Психология, мать ее.
Я ненавижу неопределенность. Она разрушает. Не люблю терять контроль, потому что… это единственное, что у меня есть.
Телефон в руке оказывается сам. Я даже не помню, как его взял.
– Сергей Игнатьевич, – говорю, когда на том конце отвечают, – мне нужен ДНК-тест.
Пауза. Вероятно, мой запрос настолько ошеломительный, что Константинову требуется время, чтобы переварить.
С Сергеем Игнатьевичем у нас давнее знакомство, и о моем диагнозе доктор в курсе.
– Как быстро? – уточняет, оперативно берет себя в руки. Профессионал, а с другими я и не контактирую.
– Максимально быстро, – отрезаю я.
Короткий инструктаж от доктора, и я сбрасываю вызов.
Внутри все эмоции в хаосе. Странное дело, но я не ожидал, что эта встреча так разбередит душу… вернее, то, что осталось от этой души…
Если Ириша моя… Моя кровь не будет расти без меня…
Но… есть так много этих треклятых «но»…
Я не буду ломать ребенка. Я не собираюсь ломать Агнию…
А если девочка не моя… что более вероятно… я усмехаюсь, но в этой усмешке нет ни грамма веселья.
Если нет – это ничего не меняет. Потому что Агния – все равно моя проблема. Моя головная боль. Головоломка, которую нужно решить, потому что проблемы я привык решать.
Все у нас с моей маленькой женой началось не с того. Вернее. Все было для меня вполне привычно. Папашка, мечтающий продать подороже собственную кровиночку. Сколько таких гламурных кур по клубам шарятся, что принимают и под скольких ложатся, но при этом корчат из себя великосветских особ…
Видел многое. Приелось абсолютно все. Нет запретов. Особенно когда в твоих руках сконцентрировано бабло и власть. Модельки, актрисульки, певички ложатся и только ноги раздвигают. Заглатывают по самые гланды и причмокивают. А учитывая тот факт, что им неважно, кто платит, а главное – сколько, все это становится весьма и весьма прозаично...
Я давно забыл, как бывает, когда есть ценности, когда есть определенная чистота. Да и... честно говоря, когда начал пересматривать отношение к Агнии, она мне нанесла удар.
Так было... глубже я не копал. Все было и так на поверхности, но...
Есть одно «но»... и началось все с косяка...
В моей среде есть такие доченьки богатых папочек, которых берегут, чтобы продать подороже, но наличие девственной плевы не делает девушку действительно чистой. Я такое повидал на своем веку, что самому тошно, так что… с учетом отношения борова-папашки Агнию я записал в определенную категорию.
Сейчас… общаясь с собственной женой, я чувствую несостыковки. Да я их почувствовал еще тогда… в день, когда Агния убежала…
Я вспоминаю, как она смотрела на меня. С вызовом. Со страхом. С ненавистью, за которой слишком много боли, чтобы быть фальшивой.
И понимаю вдруг простую мерзкую истину:
Мне не нужен тест, чтобы быть привязанным к женщине и ее малышке... странное дело, но… впервые я провел время с чужим ребенком, погулял по парку, именно повеселился…
Смешно подумать, но у великого и ужасного Игоря Ветрова не было никогда такого свидания и… в глазах малышки я увидел столь знакомую надежду… надежду ребенка, который нуждается в тепле, в отцовской руке, вот в таких прогулках и разговорах.
Смышленая малышка у Агнии, жизнерадостная и доверчивая… не зашуганная.
Моя жена любит дочь, занимается ею, уделяет ей время…
Для кого-то это может показаться естественным, нормальным, а для меня… вернее, для того пацана, который все еще живет в каком-то темном уголке моей души – это… это вызывает ответное тепло.
Если до знакомства с Иришкой-Ириской я видел Агнию исключительно как объект, как женщину, которую уложу в свою постель в любом случае, то сейчас… сейчас что-то зашевелилось под ребрами…
Прикрываю веки. Делаю глубокий вдох. Официант с опаской ставит передо мной пойло, которое смог раздобыть.
– Молодец. Оперативно.
Оплачиваю счет и отдельно оставляю пареньку на чай красную купюру. Заслужил. Первый закон бизнеса для меня: не объясняй, почему нет. Скажи мне, что ты сделал, чтобы было «да». И паренек молодец, заслужил.
Когда выхожу из кафе, мальчишка мчит за мной:
– Простите! Вы… здесь большая купюра! Вы… ошиблись…
Разворачиваюсь и смотрю на пацана. Честный.
– Как зовут? – спрашиваю спокойно.
– Кирилл, – отвечает слегка прифигев.
– Чем занимаешься в свободное от работы время?
– Студент.
– Специализация?
– Туризм и связь с общественностью.
Киваю. Достаю визитку и протягиваю мальчишке. Говорю адрес организации.
– Покажешь эту визитку и пойдешь в отдел кадров, если хочешь в дальнейшем работать в сфере, пора начинать работать по профессии.
Читает, что написано на визитке, а как понимает, куда именно я его направил, глаза выпучивает.
– Но… это же… мечта… я же… спасибо вам! Я… да я… спасибо! Спасибо вам!
Заикается. Качаю головой.
– Начнешь с низов, если хваткий, поднимешься.
Все равно улыбается, чуть ли не припрыгивает.
– Это мечта! Мечта! Я и не думал… я…
– Бывай, пацан. Все в твоих руках.
Не слушаю благодарности мальчишки, выхожу на улицу. Воздух прохладный. Приводит в чувство…
Я опираюсь ладонями о тачку и закрываю глаза. Сразу же перед мысленным взором маленькая девочка…
Ирина. Иришка. Ириска…
Как она болтала ногами. Как смотрела. Без страха.
В груди снова что-то дергается. Непривычно. Больно.
Мне почти сорок. Я пережил предательство, грязные сделки, кровь, уголовные дела, шантаж, рейдерские захваты. Меня не ломали ни суды, ни враги.
А сейчас меня трясет от мысли, что маленькая девочка может оказаться моей дочерью…
Смешно.
И страшно…