Глава 47

День пролетает в странной суматохе. После обеда Тамерлан не уезжает по делам, как обычно, а остается дома. Мы забираем девочек из детского сада и проводим вместе вечер.

Тамерлан по очереди качает Рози и Алину на качелях. Он все так же сосредоточен и серьезен, словно сидит на миллионных переговорах, а не на прогулке с детьми.

Его мощная фигура впервые кажется неуклюжей. Его лицо напряжено, видно, как сильно ему некомфортно здесь, но он не уходит. Старается общаться с девочками. Кажется, общение с двумя детьми дается ему безопаснее, чем если бы он остался один на один со своим ребенком.

Рози сияет. Она бегает за ним, хватает его за руку, тащит показывать цветы, и он терпеливо идет за ней, отвечая на бесконечные «почему?». Тамерлан не отмахивается, не переводит разговор на няню. Он просто… есть. И в его присутствии, в этой новой, непривычной роли, что-то во мне начинает таять, против моей воли, против всех доводов разума.

Булат возвращается поздно вечером, и Алина сразу же летит к нему в объятия. На его лице я впервые вижу расслабленную улыбку, а в глазах — странную, сияющую усталость.

— Все хорошо, — выдыхает он, прежде чем мы успевает задать хотя бы один вопрос. — Снежка… она просто невероятная. Держалась как скала. Схватки были тяжелые, долгие, а она… она все терпела, только руку мою чуть не сломала, — усмехается и переводит взгляд на свою ладонь. — А потом… родился. Сын. Дима. В честь тестя. Снежана очень любила отца, для нее он был всем.

Я смотрю на его сияющее лицо, и воспоминания накатывают на меня волной, горькой и сладкой одновременно.

Моя беременность была одинокой. Страх быть пойманной постоянно держал меня за горло. Тошнота по утрам в чужой квартире. Радость от первого шевеления, которой не с кем было разделить. И роды… Долгие, изматывающие часы в холодной палате роддома. Я кричала не столько от боли, сколько от страха и тоски. И когда мне на грудь положили этот маленький, теплый, кричащий комочек… Это было самое сильное и самое одинокое чувство в моей жизни. Первая мысль: «Она вся в него». И вторая: «Он никогда этого не увидит».

Мурашки пробегают по телу, и я понимаю, что Там все это время смотрит на меня. Я чувствую на себе тяжелый, пристальный взгляд. Поднимаю глаза и встречаюсь со взглядом мужа. Он смотрит на меня так, словно читает мои мысли.

— Папа, я хочу к маме! — Алина сильнее обвивает мощную шею отца, прижимаясь щекой к его щеке. — Хочу посмотреть на братика! Поедем сейчас, ну пожалуйста! Я хочу их видеть!

Булат нежно обнимает ее, его могучее тело как будто становится мягче. Я уже давно заметила, насколько сильно в присутствии жены и дочери этот хмурый и опасный мужчина меняется.

— Снежинка, мама и братик очень устали. Им нужно отдохнуть. Мы поедем к ним завтра утром, я обещаю.

— Но я соскучилась, — она оттягивает нижнюю губу, готовая пустить в ход свой последний аргумент — слезы.

— Я знаю, солнышко, — поглаживая дочь по спине, спокойно произносит Булат. — Но сейчас ночь. В больнице все спят. Мы можем их разбудить.

— Мамочка, а я тоже хочу братика! Как у Алины. Можно? — раздается звонкий голос Рози, заставляя обернуться.

Воздух в комнате застывает. Я чувствую, как кровь приливает к щекам от вопроса и… его взгляда. Он ждет моего ответа.

— Розалия, — говорю я, присаживаясь на корточки перед ней, — это… не так просто. Это большой вопрос. Сейчас не время его обсуждать. Пора идти спать.

Я встаю, стараясь не смотреть ни на кого, и протягиваю дочери руку.

— Пойдем, я тебе почитаю сказку.

— Слышала, милая?! — подхватывая мою идею, произносит Булат дочери. — И нам тоже надо спать, а то завтра нас могут не допустить к маме и братику.

Я почти бегом увожу Рози в спальню. Сердце колотится. Этот вопрос… он висит в воздухе между мной и Тамерланом. Я укладываю Рози, читаю ей сказку на автомате, сама не понимаю даже какую. Целую ее в лоб и выхожу из комнаты, чувствуя себя абсолютно потерянной.

Открываю дверь в свою спальню и замираю на пороге.

Там стоит напротив окна. Уличные фонари и лунный свет обводят контур его массивной фигуры.

— Что ты тут делаешь? — мой голос дрожит, выдавая мою растерянность. — Поздно уже. Я… я устала и хочу спать.

Он медленно разворачивается ко мне, и я вижу, как сильно он напряжен. В его глазах — не требование, не давление. Там та же неуверенность, что и за обеденным столом.

— Я знаю и не займу много времени.

Он делает паузу, и за эти секунды воздух в комнате становится слишком тяжелым.

— Я хотел спросить… — он смотрит куда-то мимо меня, в стену. — Каково это? Чувствовать… все это. Беременность. Первый раз держать на руках своего ребенка?

Вопрос обрушивается на меня с такой силой, что я невольно отступаю на шаг и прислоняюсь затылком к косяку двери для поддержки. Из всех вопросов, которых я от него ожидала — упреков, требований, объяснений, — я не ожидала этого. Этой тихой, почти детской жажды узнать то, что у него украли.

И я понимаю, что не могу солгать. Не могу отмахнуться. Потому что в его голосе слышится не праздное любопытство, а настоящая, глубокая боль. Боль человека, который осознал размеры своей потери.

Я закрываю глаза, позволяя воспоминаниям пронестись в голове калейдоскопом.

— Это… страшно, — начинаю тихо. — Страшно и одиноко. Особенно в первый раз. Ты не знаешь, что делать. Каждый толчок изнутри… это одновременно чудо и ужас. Ты отвечаешь за эту жизнь, а сама не знаешь, справишься ли. А когда она… когда она появляется на свет… — мой голос срывается, и я прикусываю губу, заставляя себя продолжать. — Это боль. Адская боль. А потом… тишина. И тебе на грудь кладут этот маленький, теплый, влажный комочек, который кричит. А ты… ты понимаешь, что это твое. Часть тебя. И ты впервые в жизни понимаешь, что такое безусловная любовь. Что ты готова умереть за этот крик. И в тот момент… в тот момент все страхи, вся боль — они ушли. Осталась только она.

Я открываю глаза и замираю.

Он стоит прямо передо мной. Совсем близко. Так близко, что я чувствую исходящий от него жар, вижу уже небольшие заломы в уголках глаз.

Как он так бесшумно успел подойти?

Хочу отступить еще назад, но мне некуда даже шаг сделать.

— За что? — его голос — низкий, хриплый, полный невысказанной годами боли. — За что ты так со мной? Ты отняла у меня самое дорогое. То, о чем я тебе говорил. О чем мечтал. Я… я открылся тебе. Рассказал, чего хочу. Ты знала, как сильно я хочу ребенка. Знала и отняла ее у меня. Ты могла забрать у меня все, но ты забрала то, что было важно именно для меня.

— Там…

— Ты знаешь, каково это! — обрывает меня, не грубо, но ощутимо. — Ты прошла через это! Ты видела, как она растет, как меняется, как улыбается! Почему? Почему ты отняла это у меня?! — он упирается ладонями по обе стороны от моего лица, а я впервые его не боюсь. В его словах звучит только боль. — Почему?

Его слова бьют точно в цель, в самое больное, в ту часть моей совести, которая все эти годы шептала, что я была не права.

— Все знают, каково это! Булат… он только что сиял, рассказывая о сыне. А ты… Ты лишила меня всего. Взять своего ребенка на руки впервые. Услышать это слово… «папа». Видеть, как она бежит ко мне, когда я прихожу… За что, Яна?! За что ты так со мной поступила?!

Я сглатываю ком, подступивший к горлу. Слезы, предательские, брызгают из моих глаз и текут по щекам. Я вся дрожу, как в лихорадке, прижавшись к двери. Он прав. Он на тысячу процентов прав. Какими бы ни были наши отношения, какая бы боль ни стояла между нами… Ребенок был ни в чем не виноват. И он имел право знать. Иметь шанс. Я отняла это. Я украла у него пять лет жизни его дочери из желания отомстить, из своего эгоизма, из страха.

— Ты… ты мне изменил, — вырывается у меня хриплый, срывающийся шепот. — Ты разбил мне сердце. Ты унизил меня! Ты заставил чувствовать себя ничтожеством в своем же доме! Ты причинил мне такую боль, что я… я просто хотела тебя наказать! Хотела, чтобы ты почувствовал хотя бы сотую часть того, что чувствовала я!

— И что?! — он почти кричит, его лицо искажается гримасой ярости и отчаяния. — Наказала?!

— ДА! — выпаливаю я прямо ему в лицо, вся пылая от гнева, вины и бессилия. — Да, наказала! И каково это, Там?! Каково это — узнать, что ты потерял самое главное из-за того, что хотел просто развлечься?!

Я не успеваю ничего понять, как он делает резкий рывок, его руки хватают меня за локти, прижимают к натренированной груди. Прежде чем я успеваю вскрикнуть, его губы грубо, отчаянно прижимаются к моим.

Это не поцелуй. Это нападение. Это битва. В нем вся его ярость, вся его боль, все его пять лет отчаяния.

Я пытаюсь сопротивляться. Упираюсь ладонями, пытаюсь оттолкнуть эту стену из мышц. Издаю подавленный, яростный звук, пытаясь отвернуть голову. Но он только сильнее фиксирует мой затылок, не позволяя сдвинуться с места. Его губы продолжают свое опустошительное наступление, его язык захватывает мой рот, оставляя вкус соли от моих же слез, гнева и чего-то безнадежно родного.

Ноги начинают подкашиваться, воздуха катастрофически не хватает, но он не собирается меня отпускать. Он присваивает. Доказывает, что я только его.

Я перестаю бороться. Пальцами сгребаю ткань его футболки. Во мне нет больше сил ни на гнев, ни на сопротивление. Есть только всепоглощающая, разрушающая буря — боль за все, что мы сделали друг с другом, разочарование в себе, в нем, в нашей сломанной жизни, и горькое, мучительное осознание всех ошибок.

Я плачу. Плачу в его поцелуе. А он… он не останавливается. Его поцелуй становится еще яростнее, еще отчаяннее, словно он пытается выжечь этой яростью все воспоминания, всю нашу боль, все обиды, все потерянные годы.

— Там… — он чуть отстраняется, давая мне сделать вдох.

— Моя ты! МОЯ!

Я даже возразить не успеваю, как он вновь сминает мои губы, подхватывая под ягодицы и заставляя ногами обвить его торс.