Глава 54

Яна

Слова Тамерлана все еще звучат в голове. Мама хотела встречи, а он высказался против, но все равно оставил право выбора за мной. Раньше он сам решал за нас двоих, а сейчас, впервые, хочет прислушаться. Не просто услышать мое мнение, а еще и принять его.

Пока Рози увлеченно раскрашивает нового картонного пони, подаренного «дядей Тамом», я решаю навести порядок в его кабинете. Раньше это место казалось мне запретным, хотя Тамерлан меня не ограничивал, но я все равно чувствовала, что это его пространство, где мне нет места. А после вчерашнего разговора поняла, что вновь слышу только себя. Он сразу сказал, что я могу быть в любом месте, могу все, что угодно брать и смотреть. Как он сам сказал, секретов от меня у него нет.

Воздух в кабинете пахнет деревом и его парфюмом — сдержанным, пряным. Я аккуратно протираю пыль с полок, поправляю стопки документов, стараясь не нарушить его строгий порядок. Задвигая один из ящиков письменного стола, я чувствую, что он застревает. Осторожно тяну его сильнее, и сзади, в щели между ящиком и стенкой стола, выпадает старая, потрепанная фотография.

Детский дом. Группа детей у кирпичного здания. Внизу подписан год. Поднимаю ее, выцепляя глазами сразу его. Он стоит с краю. Плечи напряжены, руки сжаты в кулаки, а в глазах — самое настоящее равнодушие.

Весь день фотография жжет мне карман. Каждый раз, проходя мимо кабинета, я чувствую ее присутствие, как незаживающую рану на его душе, которую я случайно обнажила.

Мысль о моих родителях мелькает сама собой. О матери, которая пришла просить встречи не потому, что соскучилась, а потому, что осталась без источника дохода. Об отце, который… который готов был продать меня. Глупая, наивная часть меня все еще хочет их увидеть. Хочет, чтобы они обняли меня и Рози, чтобы мама испекла свой яблочный пирог, а папа… чтобы папа посмотрел на меня не как на актив, а как на дочь.

Но надо уже признать очевидный факт: они не изменились. И встреча с ними не будет радостной. Она станет новой раной, новой сделкой, где я и моя дочь — ценный актив.

Вечером, уложив Рози, я спускаюсь к нему в гостиную. Он сидит на диване, уткнувшись в планшет. Я подхожу, и он моментально откладывает планшет в сторону.

— Там… — начинаю я, и мой голос звучит неуверенно. — Я сегодня убиралась в кабинете.

Он отрывает взгляд от экрана, вопросительно поднимая бровь.

— И… я нашла кое-что. — Я медленно достаю фотографию и кладу ее на диван между нами.

Он смотрит на снимок, и его лицо не меняется. Ни тени удивления, ни гнева. Только легкая, почти незаметная усталость в уголках губ.

— Откуда? — спрашивает он ровным голосом.

— Выпала из стола. Я не специально. Она просто выпала…

— Не объясняйся. Я знаю, какая ты.

Он берет фотографию, его большой палец медленно проводит по его собственному юному, суровому лицу.

— Это… давно было.

— Каким оно было? — тихо спрашиваю, боясь спугнуть этот хрупкий момент.

Он откидывается на спинку дивана, его взгляд устремляется в одну точку на противоположной стене.

— Холодным, — коротко произносит, заставляя все внутри сжаться. — Не было жизни, одни правила. Запах дезинфекции, каши и вечной сырости. Борьба за всё: за место в столовой, за порцию пожирнее, за то, чтобы тебя не тронули старшие. — Он замолкает, и в его глазах вспыхивает что-то, словно он прямо перед собой видит того мальчика. — Однажды я отбил у пацана апельсин. Поделился с младшим. Воспитательница увидела и отчитала при всех: «Датаев, ты что, благотворительностью занялся? Здесь каждый сам за себя». Это была не просто фраза. Это был закон.

Он делает паузу, и я вижу, как сжимаются его кулаки.

— Там не учатся жизни. Там учатся выживать. Понимаешь разницу? Жизнь — это когда ты можешь доверять, любить, быть слабым. А выживание… — он резко выдыхает, — это когда твой лучший друг может украсть у тебя последнюю пару носков за плитку шоколада. Когда ты засыпаешь и не знаешь, все ли вещи у тебя останутся в целости. Я долго не понимал разницы. Думал, что весь мир — это большой детдом.

Его взгляд снова встречается с моим, и в нем нет жалости к себе. От этого у меня даже мурашки по коже проносятся. Я сразу представила маленького мальчика, который так отчаянно нуждался в любви и заботе, но по факту оказался ненужным, который не понимал, за что его не любят, не понимал, почему мир настолько сильно враждебен.

— Вот почему я не люблю говорить об этом. Не потому что стыдно, а потому что это не те воспоминания, о которых хочется помнить. Когда ты появилась в моей жизни, — его голос смягчается, — я начал учиться заново. Сначала неправильно, через силу, через контроль, думая, что это и есть та самая «жизнь». Теперь… стараюсь иначе.

Он притягивает меня к себе, обнимая за плечи. Пусть немного, но он раскрылся мне. И как я могла не замечать очевидных вещей? Он сразу был не таким. Он показывает поступками любовь, а не словами.

* * *

Тамерлан

Смотрю на жену, как она спит, прижавшись ко мне, её щека лежит на моей груди, рука обвила мою талию. Её тепло проникает сквозь кожу, но не может растопить лёд в моей груди. Я смотрю в потолок, в темноту, и она давит на меня, как физическая тяжесть. Она нашла ту часть меня, которую я закопал глубоко в себе. Ту часть, которую я бы предпочёл скрыть. Грязь, мрак, который может отпугнуть кого угодно. И вместо того чтобы отшатнуться, она протянула руку. А я… я всё ещё несу в себе ту бомбу, что разнесла нашу жизнь в прошлый раз.

Её дыхание ровное, безмятежное. Она доверчиво жмётся к своему палачу. Мысль обжигает, как раскалённое железо.

— Янка… — тихо произношу её имя, лишь бы не разбудить её.

Осторожно касаюсь её волос, запуская пальцы в шелковистые пряди. Её естественный аромат заполняет лёгкие. Он пахнет свежестью, новой жизнью.

— Ты спрашивала, почему… — я глотаю воздух, заставляю себя продолжать, обращаясь больше к темноте, чем к ней. — Почему я тогда изменил?

Смотрю на неё, на её прикрытые веки, чуть подрагивающие ресницы и, выдохнув, устремляю взор в потолок.

— Ты была такой… чистой, — выдыхаю, и перед глазами встаёт её образ той, прежней. Светловолосой, с огромными глазами, в которых не было ни капли той грязи, что я знал с детства. — Хрупкой. Словно фарфоровая кукла. Я, вышедший из грязи, из душного ада детдома… Я боялся прикоснуться к тебе и запачкать. Боялся, что моя собственная чернота, моя одержимость тобой… что она тебя сломает, — я закрываю глаза, вспоминая тот период. Страх был настоящим, парализующим. — Ты была всем, чего я никогда не мог иметь, символом того мира, в который меня не пускали и в который я отчаянно старался попасть. А та женщина… она была из моего мира. Грязного, понятного. В её глазах не было того света, что ослеплял меня в тебе. Это был побег. Побег от самого себя, от страха причинить тебе боль самой силой своих чувств. Самая большая трусость в моей жизни, — голос срывается, становится тише. — Но я понял… слишком поздно… что сломал тебя ещё сильнее именно этим побегом. Что оттолкнул и предал именно тогда, когда должен был защищать.

Я открываю глаза и смотрю на её спящее лицо, освещённое лунным светом. На ту едва заметную усталость у глаз, которой не было пять лет назад. На ту тихую, несгибаемую силу, что сквозит в каждом её движении теперь.

— И что эта «хрупкость» в тебе… это не слабость, — шепчу я. — Это сила. Сила, которой у меня никогда не было. Ты выжила. Без меня. Сбежала, спряталась, одна. И родила нашу дочь. Вырастила её.

Я чувствую, как сжимается горло. Гордость и стыд одновременно.

— Это доказывает… что я всегда во всём ошибался насчёт тебя. Думал, что защищаю, а на самом деле ломал. Думал, что ты слабая, а ты оказалась сильнее меня.

Я умолкаю, наблюдая, как в лунном свете подрагивают её ресницы. Я не жду ответа, не жду прощения. Просто сказал то, что должен был сказать. Впервые за все эти годы вытащил эту гниль наружу и оставил её здесь, в темноте, наедине с ней.

Она шевелится во сне, её рука сжимает мою футболку, прижимаясь ко мне ещё крепче.

И этого полного бессознательного доверия, оказывается, достаточно, чтобы в моей груди что-то острое и колючее наконец разжалось, уступая место хрупкой, болезненной надежде.

— Когда-нибудь я скажу тебе это не тогда, когда ты будешь спать.

Усмехаюсь и целую её в макушку. Так спокойно мне ещё никогда не было.