Глава 3

– Прошу вас! – выкрикиваю и бросаюсь к разделяющему нас столу. – Имран Султанович! Я на все согласна! Пожалуйста!

Он смотрит на меня без единой эмоции.

– Алим! – рявкает, и в кабинет заходят громилы.

Он кивает, и меня снова хватают за руки. Волокут на выход, а я продолжаю смотреть в лицо жестокого мужчины.

– Ты никогда не будешь счастлив, если убьешь мою семью, Имран Сулейманов! – выкрикиваю в отчаянии. – Убийства не вернут тебе семью! Род Сулеймановых умрет вместе с тобой!

Дверь кабинета хлопает, и меня тащат на улицу.

Там буквально вышвыривают на улицу и с грохотом захлопывают калитку.

Я падаю прямо в лужу на колени. Больно ударившись, всхлипываю, а потом поднимаюсь и плетусь домой.

Надежда, которая ожила во мне, когда меня заводили в этот мрачный особняк, умерла с жестокими словами Сулейманова.

Завтра в это же время мы будем оплакивать своих мужчин.

Завтра моя жизнь закончится.

Завтра прервется род Гиреевых.

Всевышний, как же больно! Как горит внутри! Как хочется умереть вместе с мужчинами нашей семьи. Потому что смысла дальше жить нет.

Захожу в дом, и ко мне бросается тетя.

– Аллах, ребенок, где ты была? Ты насквозь промокла!

– Во дворе, – выдаю потухшим голосом и плетусь наверх, чтобы принять душ и переодеться.

Горячие струи воды, омывающие мое тело, не помогают оттаять моим внутренностям. Такое ощущение, будто у меня в груди глыба льда, и она больше никогда не растает. Меня всю трясет так сильно, что зуб на зуб не попадает.

Вот и все…

Больше никакой надежды нет.

Мужчины ходили, Сулейманов их прогнал.

Я ходила, он и меня вышвырнул из своего дома.

Будь он проклят! Его род оборвется на нем, а он думает о том, как истребить еще больше людей!

Как можно быть настолько жестоким? Особенно в трауре! Он же понимает, что завтра у меня внутри поселится такая же пустота, какую сейчас ощущает он.

Но какое дело всесильному Сулейманову до того, что чувствует какая-то девушка? Плевать ему на чувства других людей. Он и сам едва ли испытывает хоть половину того, что уже ощущаю я, притом что мужчины нашей семьи еще живы.

Выхожу из душа с твердым намерением провести эту ночь с семьей. Завтра такой возможности уже не будет. Никогда больше не будет. От этой мысли внутренности сжимаются.

Вытершись, быстро сушу волосы, одеваюсь и спускаюсь вниз.

Вся семья сидит в гостиной. Ведут тихие разговоры о всяких мелочах. О подорожании мяса, о том, что Исмаиловы удачно выдали младшую дочь замуж, а старшая находится на грани развода. О собаках, новой машине нашего мэра и ценах на продукты.

Если не знать, что над семьей нависла смертельная угроза, можно подумать, что наша жизнь никак не изменилась. Только голоса стали тише. Обычно когда собирается вся семья, у нас в доме намного громче.

– Камила, иди сюда, – зовет меня папа, встав со своего кресла. – Пойдем, дочка, на пару слов.

Он заводит меня в свой кабинет и закрывает дверь. Подводит к сейфу и вручает ключ.

– Мама… когда все случится, ни она, ни Джума не будут в состоянии думать. Я полагаюсь только на тебя. Позаботься о них и о маленьком Алифе. Если, конечно, Сулейманов оставит его… Гм, – прочищает горло, и я вижу, как по его лицу пробегает тень. – В сейфе документы на дом и машину. Деньги. Не так много, как я хотел бы оставить, но они есть. Забирай все и уезжайте. Сразу после похорон, слышала? Не задерживайтесь тут. Спрячь Джуму. Она может носить сына. Надеюсь, у Сулейманова хватит чести не убивать женщин. Потом продай дом и машину. Этого должно хватить на первое время. Не возвращайтесь сюда никогда. Слышала, Камила? Никогда.

– Хорошо, папа.

– Я знаю, что тебе тоже будет больно, – вздыхает он. – Но не забывай, что мы отправимся в лучший из миров. И умрем как положено мужчинам.

Я бросаюсь к нему, и он крепко сжимает меня в объятиях.

И только сейчас меня прорывает. Слезы нескончаемым потоком льются по щекам, пока я надрываюсь рыданиями, а папа гладит меня по спине и шепчет что-то успокаивающее. Я сжимаю его так крепко, что, кажется, сейчас сломаю ему ребра.

Не знаю, сколько времени мы проводим в его кабинете, но выходим оттуда уже практически под утро. Семья так и продолжает сидеть в гостиной, попивая чай и обсуждая всякую чушь.

У меня адски пульсирует в висках, так сильно я наревелась.

Мы снова присоединяемся к остальным членам семьи и сидим так почти до рассвета.

День начинается с молитвы, как и каждый предыдущий. Но от осознания, что для наших мужчин этот день может стать последним, разрывает душу на части.

Никто не завтракает. Даже кофе никто не делает. Мужчины тихо переговариваются, собираясь пойти на верную смерть. Женщины тихо подвывают.

А я как будто превратилась в каменную статую. Смотрю на все происходящее отстраненно, словно наблюдаю за съемками фильма. В голове никак не укладывается, что все это происходит наяву. Что это не дурной сон и не чья-то жестокая шутка.

Когда мужчины уже твердо намерены идти, в доме начинается крик и истерики женщин. Мы опять все обнимаемся и прощаемся. Все как три дня назад, только на этот раз еще страшнее. Тогда мы отправляли мужчин просить прощения, а теперь отправляем на смерть, зная, что видим их живыми в последний раз.

– Сулейманов! – выкрикивает кто-то, и в гостиной мгновенно повисает тишина. – Там стоит Сулейманов.

Двоюродный брат тычет пальцем за окно. Отец торопится к двери и распахивает ее.

– Фаттах! – ревет мама раненным зверем. – Не ходи! Фаттах!

– Имран Султанович, – сухо произносит отец. Сулейманов что-то отвечает. – Проходите, – говорит отец таким голосом, что у меня звенят внутренности.

Вся семья отступает назад в гостиную, когда в наш дом заходит это порождение ада. У нас просторная гостиная, но Сулейманов занимает собой, кажется, чуть ли не половину пространства. И воздуха в помещении мгновенно перестает хватать.

Все замирают в молчаливом ожидании. Смотрят на визитера.

А он обводит взглядом каждого присутствующего, пока тот не останавливается на мне.

– Вчера ночью в мой дом пожаловала гостья, – говорит он, не сводя с меня тяжелого взгляда. – Ваша дочь.

Мама ахает. Все сразу смотрят на меня, а я, не моргая, – на Сулейманова.

– Имран Султанович… – начинает отец.

– Отдайте мне ее в жены, и будем считать, что наш конфликт улажен, – выдает он, а у меня практически подкашиваются ноги.