Глава 28

Имран

– Папа… Имран…

Камила блуждает взглядом по нашим лицам, видимо, в попытке понять, до чего мы договорились.

– Поторопись к детям, – произношу я и сжимаю руки в кулаки, чтобы не наброситься на свою женщину и не утащить в свое логово. – Они голодны.

Вижу, как ее глаза мгновенно наполняются слезами. Камила кивает и, прикусив нижнюю губу, срывается с места, после чего буквально влетает на второй этаж.

– Спасибо, что выслушал, – говорит Фаттах и, повернувшись ко мне, протягивает руку, которую я пожимаю, но не отпускаю.

Удерживаю зрительный контакт, чтобы мой тесть понял, что я предельно серьезен.

– Вашу жену я не хочу видеть, – произношу твердо. – Никогда. Чтобы даже к порогу моего дома не приближалась. За последствия я не отвечаю, ясно? Если Камила захочет после такого общаться с матерью, это будет происходить на нейтральной территории. В ваш дом я свою жену тоже не пущу.

– Справедливо, – кивает Фаттах.

Я вижу, что ему больно, что его дочь больше никогда не переступит порог родительского дома. Но это мое твердое решение, и оно останется неизменным. Потому что простить эту женщину, которая манипулировала моей женой, я не смогу никогда.

Простившись, отец Камилы уходит, а я бросаю взгляд на лестницу. Крик моих сыновей стих. Впервые за все то время, как они были отлучены от матери, они наконец не кричат.

Я сажусь на корточки и провожу руками по лицу.

Как я устал от этого всего…

Устал подозревать, присматриваться, прислушиваться, додумывать.

Я просто хочу наконец насладиться своей семейной жизнью. Семьей, в которой есть детский смех, разбавляемый звонким, переливчатым смехом их матери. Семьей, в которой нет таких подводных камней, какие есть в семье Гиреевых. Когда отец семейства даже не подозревает, что женщина, призванная стоять с ним бок-о-бок, крутит интриги за его спиной.

Поднявшись, иду наверх.

Хочется торопиться, но я намеренно замедляюсь. Как будто боюсь, что то, что я увижу, не будет соответствовать моим ожиданиям.

Остановившись у приоткрытой двери детской, прислушиваюсь.

– А если уснет? – спрашивает няня.

– Мы потом разбудим. Двоих одновременно я не накормлю, – отвечает Камила. – Покачайте пока на руках.

Наступает тишина, и я заглядываю в комнату. Камила сидит на кресле-качалке, прижимая к себе одного из сыновей, пока кормит его, а няня носит второго на руках.

Из глаз Камилы льются слезы, когда она смотрит на сыночка. Они прочерчивают дорожки по ее щекам, но она как будто этого не замечает. Улыбается.

– Маленький мой, – произносит так ласково, что в груди сжимается. – Мой родной. Ешь побольше. Вырастешь большим и крепким, как твой папа.

Я разворачиваюсь и сажусь на пол, прижавшись спиной и затылком к стене. Закрываю глаза и просто слушаю, как она воркует с сыном.

– Наелся мой могучий мальчик, – выдает через некоторое время. – Динара, давайте меняться детьми.

Небольшая суета, а потом Камила снова заговаривает:

– Ну, привет, родной. Я твоя мама. Ой, какой ты голодный. Ешь, мой лев. И ты будешь большим, как папа. И таким же красивым. И девочки будут любить вас до обморока. Мои золотые.

– Камила Фаттаховна, с вашего позволения пойду поем, – слышу голос няни. – Со вчерашнего вечера не ела.

– Конечно, идите. И отдохните. Думаю, вы и ночь не спали. Я побуду с детьми.

Я успеваю встать до того, как Динара выходит из комнаты. Она вздрагивает, наткнувшись на меня.

– Я…

– Идите, – киваю. – Моя жена права. Отдохните. Если понадобитесь, мы позовем.

Как только она подходит к лестнице и начинает спускаться, я захожу в детскую.

Камила поднимает на меня взгляд и крепче прижимает к себе сына. Смотрит испуганно, как будто я способен прямо сейчас прервать кормежку ребенка и вышвырнуть ее за забор.

Заглядываю в кроватку, где мирно сопит Агахан. Потом сажусь на небольшой диван рядом с креслом, в котором сидит напряженная Камила и следит за каждым моим движением.

– Это Шир, – говорю ей и, протянув руку, глажу костяшками пальцев пухлую щечку сына. – А в кроватке Агахан.

– Красивые имена, – произносит она хрипло, не сводя с меня взгляда.

Убираю руку и тру ладони между собой.

– Я виноват перед тобой, – признаюсь. – Очень виноват, маленькая. Не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь простить меня.

– Нет, Имран, во всем моя вина. Я не говорила, что люблю. Я… смущалась. Глупая была. Я давно люблю тебя. Больше жизни. Даже не знаю, когда появились чувства, но они как будто родились со мной, просто я осознала их позже. Надо было говорить. Надо было больше показывать. Надо было…

Она всхлипывает, а я стираю слезы с ее щек большими пальцами. Камила тут же поворачивает голову и целует меня в центр ладони, отчего все тело простреливает электрическим разрядом.

– Нами манипулировали, – говорю я. – Мы оба виноваты и в то же время невиновны. Но я был слишком жесток с тобой. Мне хотелось… – Сжимаю челюсти и сглатываю. Я не привык сознаваться в своих косяках. – Хотелось сделать тебе больно. Чтобы твои внутренности горели так же сильно, как и мои. Я был уверен, что меня ты не любишь, но детей точно любила. Поэтому я забрал их. И теперь понимаю, какую ошибку совершил. Как больно сделал нам обоим. Нам всем.

– Имран, пожалуйста, – всхлипывает она. – Прошу, давай не будем об этом говорить. Я не выдержу больше. Не могу.

Подаюсь вперед и соединяю наши губы.

Не целую. Просто прижимаюсь, сходя с ума от ощущения Камилы в моих руках.

– Забудем обо всем, ладно? – произношу, не отрывая своих губ. – Начнем сначала. Или продолжим с момента, когда мы еще были счастливы. До того, как я вышел, оставив тебя в пустой палате. Или, если хочешь, можешь разнести этот дом, надавать мне пощечин, как сделала это утром. Что угодно, только останься со мной и нашими детьми. Согласись стать моей женой. Если хочешь, я даже не буду прикасаться к тебе. Просто… будь рядом.

Вместо ответа она накрывает мою щеку свободной рукой, и теперь сама меня целует, а я умираю от ощущения ее губ на моих и ее нежных пальцев, которые рассеянно гладят мою щеку.