ГЛАВА 5

— АЛЕВТИНА —

Жизнь в камере — это бесконечное вращение в замкнутом пространстве.

С утра до вечера — тусклый свет лампы, густой запах сырого бетона и неумолчный звук шагов по коридору, будто это всё часть какого-то зыбкого сна, из которого я никак не могла пробудиться.

Сегодня мы пили чай — крепкий, почти как мазут, но горячий и бодрящий, как объятия старой подруги.

Именно чай заставлял меня чувствовать себя хоть немного свободной, и мои сокамерницы, стараясь отвлечь меня от моих мыслей, заварили его для меня крепче обычного.

Я сжимала руки в кулаки так сильно, что ногти врезались в ладони, но это была единственная боль, которую я могла контролировать.

Катька, моя соседка по койке, гремела видавшими виды кружками, а Вера ходила туда-сюда по камере, как тигрица, готовая ринуться в бой.

Их голоса, порой резкие, но искренние, были единственными ниточками надежды в моём мире, где каждый день я вынуждена сталкиваться с напоминанием об ужасной несправедливости.

— Ты знаешь, Аля, — начала Катя, погружая ложку в кипяток, — этот Демид — настоящая козлина. Не человек, а так… скверна ходячая. Депутатское место зря занимает. Вот бы кто ему пинка наладил, такого смачного, чтобы летел и пердел.

Я молчала, приглаживая рукой складки на простыне.

Внутри меня бурлила ярость, раскатами прокатывалась по моим венам.

Почему я согласилась? Зачем? Тогда казалось, что ради семьи, ради нашего совместного будущего, ради него, ради нашей любви… Манипулятор. Сволочь.

— Вонючий сукин сын, — добавила Вера, она дёрнула щекой, на которой был уродливый шрам. Подошла ко мне ближе. — Сбросил всё на тебя, а сам-то как вывернулся, а! Уже все знают, как он гнилью своей кинул в судью! А она поверила. Или просто куплена. Возомнил, видать, что пуп земли.

Она взглянула на меня и продолжила:

— А ты не реви больше по ночам. Бесишь. Лучше думай, кто на воле у тебя есть среди таких же «воздушных» и сильных. Лучше, чтобы кто-то из власти, как этот урод.

— Нету таких у меня, Вер… — вздохнула я.

Слёзы покатились по моим щекам.

Катя длинно вздохнула. Вера покачала головой, упёрла руки в бока. Другие сокамерницы вернулись к своим занятиям — пить чай, читать книги, играть в карты.

Я отпила чай, поморщилась. Горький.

— Спасибо вам. За поддержку, — прошептала я. — Иначе я бы давно рехнулась…

— Не надо. Нам тут психопатка не нужна, — фыркнула Юля, тасуя карты.

— Алька, ты главное руки не опускай. Лучше попроси звонок. Тебе положено. Позвони этой своей соседке… как её там… — наморщила лоб Катя.

— Анна Петровна, — сказала я.

— Вот-вот. Позвони. Пусть своего сына адвоката присылает. Тебе он позарез нужен.

— Позвоню, — сказала я уверенно. Не хотела я просить о помощи, но теперь понимала, что одна не справлюсь.

И вот так, среди сырости и крепкого чая, я чувствовала, как постепенно восстанавливается что-то внутри.

Даже если предательство тьмой окутало мою жизнь, здесь среди тех, кто так же знал горечь утраты и предательства, я начинала находить веру — в себя, в справедливость, в будущее.

* * *

Мне позволили сделать телефонный звонок.

Звонила я Анне Петровне. Эта женщина стала для меня единственным светом в конце туннеля.

— Алло, Алевтина, это ты? Оператор мне сказал, что звонят из СИЗО… Ну, конечно, ты… — знакомый голос сквозь треск телефонной линии был мне так дорог, что я почувствовала, как глаза наполнились слезами.

— Да, Анна Петровна, это я. Прошу прощения, что звоню из такого места, но мне нужно кое о чём вас попросить… Пожалуйста, скажите, что можете мне помочь!

На другом конце провода последовала тишина, потом громкий вздох, и я почувствовала, как она мысленно обняла меня. Анна Петровна всегда была такой: по-настоящему заботливой и искренней.

— Аля, ты только не переживай. Всё будет хорошо. Я знаю, ты сильная. Ты выдержишь! — голос её был полон решимости, но я услышала в нём и боль. У неё всегда была тонкая душа. — Я тебе обещаю, мой сын Виталий, он поможет. Я его уж ввела в курс дела, он собирает данные. Он приедет к тебе на днях. Я клятвенно тебе обещаю, он сделает всё возможное. Ты только держись.

Мои плечи слегка расслабились, и я вздохнула с облегчением.

По крайней мере, у меня был шанс. Если бы не Анна Петровна, я бы, наверное, с ума здесь сошла.

— Я так надеюсь, Анна Петровна… Так надеюсь, — прошептала я, будто слова могли как-то изменить моё положение.

Но тут её голос стал тяжёлым, почти жалобным.

— Ах, ты даже не представляешь, как я тебе сочувствую, милая. То заседание в суде… — она сделала паузу, и я услышала, как она невольно стиснула зубы.

— Этот твой Демид… Это же чудовище! Как он врал, как он всё на тебя свалил! Он весь из себя белый и пушистый, только вот, что я тебе скажу, милая, — его грязь не вымоешь, не смоешь… Никакие деньги, никакая власть не помогут. Правда обязательно вылезет.

Мне стало холодно.

Я вспомнила Демида на суде.

Это его равнодушие, его лицемерная ухмылка, на меня вообще не смотрел, будто я — преступница и мня больше нет в его жизни. Засранец.

Демид, который при всей своей жёсткости, жестокости, вспыльчивости, всегда был для меня любимым человеком.

— Он тебя опорочил, Аля… Сам живёт и в ус не дует. Любовница в твоём доме как жена себя ведёт… Сукин сын. Но ты не печалься. Мой Витя постарается, — Анна Петровна, кажется, почувствовала, что я сейчас вот-вот рассыплюсь, разревусь, потому что её слова прозвучали всё более уверенно. — Ты не одна, слышишь? Мы с тобой, и ты выберешься из этого дерьма. Тьфу, на Демида! Он будет отвечать за свой проступок и свою ложь. Он, а не ты.

Как только она произнесла эти слова, я почувствовала, как внутри меня что-то оборвалось.

Что-то отчаянное и сильное. Это было не только от злости. Это было от страха. Страха, что он действительно сможет скрыть свои преступления, что его ложь станет реальностью.

И тогда я окажусь в тюрьме. Надолго.

Я сжала телефон в руках, стараясь не расплакаться.

— Анна Петровна, спасибо вам за поддержку. Я тоже верю, изо всех сил стараюсь верить, что он понесёт наказание. Но мне нужно больше, чем просто надежда… Я должна вернуть свою жизнь, свою свободу! Мои дети… я даже боюсь представить, что Демид и наговорил обо мне…

Анна Петровна тяжело вздохнула.

— Не думай пока об этом всё. Просто держись. Всё будет хорошо.

— Не могу передать, как мне нужно было услышать эти слова, — тихо сказала я, чувствуя, как вновь накатывает волна отчаяния, но вместе с этим в моём сердце загорелась надежда.

— Вронская, время вышло. Заканчивай разговор.

— Мне пора, — сказала я. — С нетерпением жду Виталия.

И сразу положила трубку. Ладони вспотели. Вытерла их о рубашку и тряхнула головой. Главное не раскисать.

Я вернулась в камеру.

* * *

Комната для встреч была серой, но пахло здесь лучше, чем в камере.

В воздухе висела тишина, которая казалась невыносимой.

Я нервно сжимала руки, глядя на дверь. Каждый звук шагов, доносящийся из-за неё, заставлял моё сердце биться быстрее.

И вот дверь открылась, и я увидела его.

Сорокин Виталий Андреевич — сын Анны Петровны.

Он был высоким, сдержанным, уверенным в себе мужчиной.

Его светлые волосы, чуть отросшие, падали на лоб, а глаза — яркие голубые, как лёд, смотрели прямо в мои, не отвлекаясь.

На его лице не было ни тени улыбки, только спокойное, холодное выражение.

Виталий был на вид зрелым, возможно, чуть старше сорока, но выглядел моложе своих лет.

Он был в тёмном костюме, идеально сидящем по стройной атлетической фигуре, и его манера держаться была такой же, как и его внешность — уверенная и спокойная.

— Здравствуйте, Алевтина Петровна, — его голос был низким и ровным. Он подошёл к столу и опустился на стул напротив меня.

— Здравствуйте…

— Давайте сразу к делу, — сказал он без лишних слов и прелюдий.

Я кивнула, ощущая на себе его взгляд.

Никакой фальши, никакого обаяния, которое я так часто ловила в глазах других. Он был настоящим. Может быть, именно это меня немного успокаивало, хотя и не решало мою проблему.

— Я ознакомился с материалами вашего дела, — продолжил Виталий, его взгляд не сходил с моего лица. — И мне есть, что сказать. Во-первых, в деле полно несостыковок.

Я слушала его, стараясь не нервничать.

Он был таким уверенным, что даже я, в своём отчаянии, ощутила лёгкое облегчение. Он не побоялся взглянуть правде в глаза, и это давало мне хоть какую-то надежду.

— Самое главное, что меня настораживает, это исчезновение видеозаписей, — говорил адвокат, по-прежнему спокойно и чётко. — Все камеры, которые могли бы зафиксировать происшествие в тот день, показать, кто именно был за рулём, именно в то время, когда случилось преступление — все эти камеры… так удачно «не работали». Всё, что они зафиксировали, волшебным образом, исчезло. Сейчас говорят, что просто не работали. Но это ложь.

Я слушала его, и в груди сдавило. Сердце пропустило удар. Я сглотнула, ощущая горечь. Появилось плохое предчувствие.

— Это всё Демид, — прошептала я, сжимая зубы.

Виталий кивнул, не удивившись.

Его лицо оставалось бесстрастным, но я заметила, как его глаза сузились.

— Я буду честен с вами, Алевтина, — сказал он тихо, словно стараясь не ранить меня. — Ваше дело явно фабрикуется. Видно, что судья… подкуплена, прокурор тоже. Всё-таки Демид Леонидович Вронский — это не просто человек, это депутат с очень большими возможностями. Большие деньги и влиятельные связи делают своё дело. Шансов… почти нет. Увы.

Я вздрогнула. Он говорил как специалист, как человек, который видел сотни таких дел, но даже его слова не могли убрать этот холод в моей груди.

Всё становилось более жутким и невыносимым.

— Я не могу поверить, что это правда, — пробормотала я и сжала пальцами виски. Пальцы мои дрожали. — Как можно было так всё подстроить? Он ведь просто попросил меня взять вину на себя… Обещал, что всё уладит… А теперь… всё подчистил за собой, сделал виноватой меня…

— Всё можно сделать. И он будет делать всё, чтобы получить развод вами.

Я вскинула на него удивлённый взгляд.

— Откуда вы знаете?

— Навёл справки, Алевтина. Ваш муж желает развестись с вами. Он собирался сделать это в одностороннем порядке, но закон на вашей стороне. Вы полностью отдаёте отчёт своим действиям и вполне можете отказаться от развода, либо потребовать раздел имущества. Его такой расклад явно не устраивает. Он нашёл другой путь.

— Какой же?

— Чтобы вы стали никем, чтобы вы не смогли сопротивляться. Я уверен, что судья, прокурор, следователь… они все в его кармане.

Я закрыла глаза, будто надеясь, что, если я буду достаточно долго молчать, я смогу заставить всё это исчезнуть.

Я не могла понять, почему он так сильно хочет этого. Почему ему нужно так жестоко добить меня?

Разве этого недостаточно, что он выгнал меня из своей жизни? И уже разрушил мою жизнь?

— Будет развод — это факт, — продолжил Виталий, и я почувствовала, как кровь приливает к вискам. — В деле сказано, что судья запросила психологическую экспертизу. Она назначена на завтрашнее утро. Это…

Виталий замолчал, подбирая слова.

— Это не просто формальность. Я уверен, что эксперты «найдут» у вас целый букет психологических проблем. Это будет фундаментальный шаг к тому, чтобы вас признали ненадёжной, чтобы вашу способность принимать решения о разводе поставили под сомнение. И всё имущество, какое есть останется при нём.

Я сидела, словно камень, не в силах ответить. Всё, что я чувствовала, было слишком громким, слишком ярким для меня. И в этой боли вдруг открылась страшная пустота.

— Но зачем это всё? — спросила я, почти шёпотом. — Из-за денег? Имущества? Да пусть забирает… Пусть только сознается… Пусть все узнают правду…

Я говорила, но слова мне давались с трудом. Ощущение было, будто из меня все силы вытянули. Мне показалось, что я сейчас умру.

Виталий смотрел на меня с тяжестью в глазах, и я сразу поняла, что ответ будет страшным.

— Алевтина, если вы вменяема, если вы в адеквате, то вы можете сказать «нет» на развод. Вы можете бороться, требовать свою долю. А ему нужно, чтобы вы не могли этого сделать. Поэтому он фабрикует ваше психическое состояние. Он доведёт всё до того, что будет сделано заключение, что вас нужно лечить. После «лечения» будет новый суд, где вас признают виновной. И вы отправитесь в тюрьму.

Я почувствовала, как все силы покидают меня.

Всё вокруг как будто потемнело. Я пыталась найти хоть одну искорку надежды, но её не было.

Он был прав. Я была в ловушке. Демид сделал всё, чтобы не дать мне шанс.

— Я попробую помочь вам, — сказал Виталий, и я увидела в его глазах искреннее желание помочь. — Но я предупреждаю вас, шансов мало. Он уже купил решение суда. Осталось только соблюсти все процедуры. Он хочет, чтобы вы не смогли выйти из этого кошмара.

Я закрыла глаза и опустила голову на сложенные руки.

Мир стал невыносимо тяжёлым, но в глубине души горел протест. И ярость.

В какой-то момент я поняла: если я не буду бороться, я потеряю всё. Но… как бороться с тем, кто управляет этим миром так, как ему хочется?

Голос Виталия прозвучал как обещание:

— Мы поборемся, Алевтина.

* * *

— АРХИП —

В ящике стола, под стопкой шифрованных отчётов и служебных паспортов, лежала одна-единственная, потрёпанная временем фотография. Я доставал её нечасто. Слишком дорого обходилась каждая такая встреча с призраком.

На снимке — она. Совсем юная, лет девятнадцать, не больше. Стоит у старого тополя на набережной, ветер треплет её длинные волосы, а в глазах — вся вселенная. Та самая, что когда-то в школе смотрела на меня с доверчивой нежностью, заставляя сердце биться чаще любого спецзадания.

Я провёл пальцем по пожелтевшей фотографии, чувствуя подушечкой шероховатость, будто прикасаясь к прошлому, которое навсегда ускользнуло.

Грусть, старая и глубокая, как шрам, сжала горло.

Если бы тогда, чёрт возьми, не этот внезапный отъезд моей семьи и секретное задание отца… Если бы не эта «сверхважная» миссия, о которой нельзя было говорить даже шёпотом… Мы бы были с ней вместе. Я в этом не сомневался ни секунды. Не сомневаюсь и сейчас. Я бы любил её. Берёг. Поддерживал. Растил бы её мечты, как драгоценные цветы, а не дал им завянуть в тени чужого эгоизма.

А вместо этого… Её жизнь превратилась в какую-то насмешку. В ироничную, циничную усмешку судьбы. Ни радости, ни счастья. Муж — нарциссичный хамелеон, меняющий любовниц как перчатки. Дети… её же близнецы, её сыновья, которых она, я знаю, безумно любила, выросли под крылом отца-кукушонка. Избалованные, холодные, не видящие в матери ничего, кроме приложения к отцовскому кошельку. Они даже не догадывались, какое сокровище все вместе топчут.

А работа… Боже. Она, с её острым умом, с её способностью чувствовать слово, видеть его музыку… Она читала Есенина так, что мурашки бежали по коже. Её голос… низкий, бархатный, проникал прямо в душу. Она могла бы стать кем угодно. Писателем. Поэтессой. Редактором. Голосом поколения. Вместо этого — ничего. Пустота. Роль жены «важного человека», которую она носила, как арестантскую робу.

И этот кусок идиота вместо того, чтобы ценить, лелеять эту хрупкую, невероятную красоту… Он её губил. День за днём. Капля за каплей. Убивал в ней всё живое. Всё светлое, что когда-то заставляло её глаза сиять именно так, как на этой чёртовой фотографии.

А потом… Потом он перешёл грань. Решил не просто сломать, а уничтожить. Стереть в порошок. Потому что она знала всё. Все его грехи, все трусливые компромиссы, все постыдные тайны. И она знала главное. Знала, что это он был за рулём той ночью. Он сбил и убил ту женщину. Он попросил взять всю вину на себя. А потом, трус и подлец, сделал всё, чтобы вина легла на неё окончательно и бесповоротно. Свою же жену решил погубить.

Я с силой захлопнул ящик стола. Фотография исчезла, но её образ — униженный, растоптанный, но всё ещё живой где-то глубоко внутри — остался перед глазами.

Грусть сменилась чем-то другим. Холодной, стальной, неумолимой яростью. Он посмел сломать её жизнь. Украсть её имя. Её достоинство.

Нет. Теперь его очередь. Очередь Вронского узнать, что такое — потерять всё. И я лично прослежу, чтобы он понял это сполна. До последней, горькой крупицы.