ГЛАВА 6

— ДЕМИД —

Сегодня особенный день. С самого раннего утра я встал с таким… как бы это назвать… предвкушением. Не часто бывает, что ты просыпаешься и знаешь — всё идет по твоему сценарию. Идеально, красиво, чисто, почти без шумихи.

Я вышел на балкон с чашкой кофе, свежим, крепким, как моя решимость. Внизу стояла новая тачка, яркая, сияющая как улыбка Инны. С огромным алым бантом. Это её машина. Подарок. Мой подарок. Потому что Инна — моя новая жизнь. Она ещё не знает, что стала обладательницей машины своей мечты.

— Всё будет хорошо. Всё будет идеально, — произнёс вслух.

В доме уже пахло ванилью и жасмином — Инна опять принесла эти свечи из бутика, что открылся в центре города.

Всё вокруг менялось. Полностью. Комнаты, в которых ещё вчера висели эти унылые занавески от Али, теперь другого цвета и фактуры.

Инна пригласила дизайнера, и буквально за два дня из нашей бывшей спальни исчезло всё: пледы, книги, её дурацкая коллекция фигурок. Даже фотографий не осталось.

— Сожгла бы всё, — с усмешкой сказала Инна вчера вечером, лёжа в постели, обняв меня голой ногой.

Все вещи Али переданы на благотворительность. Какая прелесть.

Я рассмеялся. А теперь улыбался, вспоминая.

Господи, как я раньше жил с Алей? Что за мрак это был. Её вечно жалостливые глаза, бесконечное желание угодить, её назойливость… и дети.

Даже с детьми у нас не было этой… теплоты. Они выросли, уехали, стали какими-то чужими. Никогда не чувствовал особой привязанности. А вот с Инной я хочу… хочу начать заново. Родить с ней дочь. Или сына. Пусть будет оба ребёнка.

Сегодня Алю повезут на психиатрическую экспертизу. Это уже решено. Бумаги оформлены. Всё чисто. Она даже не поняла, как я всё это провернул. Они ловко выведут её из себя. У них всё по алгоритму. А у меня — сценарий. Безупречный.

Я сжал в ладони телефон. Мой человек из СИЗО вчера прислал сообщение: «Всё будет сделано в лучшем виде».

Что ж. Отлично. Я до безумия рад.

Теперь почти уже нет никакой Алевтины в моей жизни. Есть только моя Инна.

Вот она, настоящая жизнь. Радость, страсть, любовь. Чистый лист.

Али — конец. Сегодня экспертиза, завтра решение суда. Как только зафиксируют диагноз — подаю на развод в одностороннем порядке. Без суда. Без её протеста. Без этих гримас страдания. Пусть психиатры делают свою работу, я свою уже сделал.

— Какой же ты всё-таки… мерзавец, — сказал я себе полушепотом, усмехнувшись.

Но меня это не останавливало. Наоборот. Была в этом какая-то… сладость. Власть. Возможность управлять жизнями. Я всегда этим пользовался. И не собирался останавливаться.

— Ты сама выбрала этот путь, Аленька. Сама себя закопала, — прошептал я, словно она могла меня услышать из своей унылой камеры СИЗО.

Мне даже стало интересно: какие у неё будут глаза, когда она поймёт, что никто её не спасёт?

И пусть она кричит хоть всему миру, что она не виновна.

Но кто поверит ей?

Кто победит: жалкая домохозяйка или депутат? Уважаемый. Вся столица на ушах, когда появляюсь я. А она? Старая сорокапятилетняя женщина. Скоро будет с «отклонениями». С диагнозом. А потом, когда её «вылечат», станет зэчкой.

Пауза.

Я поймал себя на мысли: а может, я и вправду чудовище?

«Нет, выкинь это из головы, Демид. Нет времени на слабость. Нет места для жалости. Эта жизнь — только для сильных. Только для тех, кто умеет шагать по головам, не спотыкаясь».

Инна вышла из ванной в коротеньком шёлковом халате, потянулась, обняла меня за талию:

— Ты сегодня особенно красивый. Что-то случилось, милый?

Я улыбнулся и поцеловал её в висок.

— Сегодня у меня праздник, милая. Очень личный праздник.

— Ммм… Ты скоро станешь свободным от тяжких уз? — промурлыкала она.

Умная женщина.

Улыбнулся шире и кивнул, а потом указал на парковку и спросил:

— Любимая, тебе нравится эта машина?

Она подошла ближе к окну, выглянула и, вздохнув, сказала:

— Очень. Я именно такую и хотела. Она с бантом. Кому-то подарок пригнали?

— Пригнали, да. Именно подарок. Для тебя. Это твоя машина. Ключи на тумбочке в прихожей…

О, я могу смотреть в эти полные радости и счастья глаза вечно!

Инна завизжала и прыгнула на меня с криками, что я самый лучший!

Я это знаю.

* * *

— АЛЕВТИНА —

Серый, вязкий день. Машина с решётками на окнах тронулась от двора. Я сидела на заднем сиденье, руки на коленях сжаты в кулаки, я боялась дышать, боялась даже чуть шевельнуться. Слева и справа — два санитарa в одинаковых серых куртках, молчаливые, как камни с острова Пасхи.

Всё казалось нереальным. Где-то там, очень далеко осталась моя прежняя жизнь, которая в последнее время мне кажется миражом, иллюзией.

Двери психиатрического центра открылись резко. Запах — резкий, антисептический, с примесью чего-то кислого.

Меня провели по длинному коридору с облупившейся краской на стенах. Каждый шаг отдавался в висках.

Кабинет. Он выглядел даже страшнее, чем камера для допросов.

Здесь каждый квадратный метр был пропитан отчаянием.

— Доктор Лютиков сейчас подойдёт, — сказал один из санитаров. И указал мне на стул.

Ждать пришлось долго. Полчаса? Час? Не знаю. Но я сидела тихо. Вопросов не задавала.

Наконец, пришёл доктор.

Доктор Лютиков, человек с глазами ледяных осколков, долго листал какие-то документы, судя по всему моё дело. Потом он посмотрел на меня сверху вниз и заговорил. Начал он мягко:

— Алевтина Петровна, вспомните ночь, когда вы сбили человека. Вы утверждаете, что это сделали не вы, а ваш муж, хотя ранее признались в содеянном.

— Я никого не сбивала, — мой голос прозвучал глухо и жалко. — Демид был за рулём… Он сбил и убил ту женщину.

— Демид? — решил уточнить врач, делая пометку. — Ваш муж, депутат, верно? Вы думаете, он хочет от вас избавиться?

Я гулко сглотнула, сжимая кулаки:

— Да, депутат. И да… он хочет не просто от меня избавиться, он желает меня уничтожить. Вот она цена за мою любовь и верность.

Лютиков наклонился, поддельно-сочувственно произнёс:

— Алевтина Петровна, вы же понимаете: такие заявления — признак паранойи.

— У меня нет никакой паранойи, — сказала уверенно, насколько могла в этой ситуации. Хотя, как мне кажется, я выглядела как человек, который сдался.

— Алевтина Петровна, — продолжил врач, глядя на меня теперь холодно, — скажите, сколько сейчас времени?

— Не знаю… — я сглотнула. — У меня забрали часы, когда арестовали.

— То есть вы не ориентируетесь во времени? — его ручка уже царапала бумагу.

— Я… ориентируюсь… просто…

— А год сейчас какой? — перебил он меня.

— Две тысячи двадцать пятый… — прошептала, чувствуя, как дрожат руки.

— Хорошо, — кивнул он и вдруг резко бросил: — А вы уверены? Может, две тысячи десятый?

— Что? Нет! — я подняла на него удивлённые глаза, но Лютиков уже обменивался взглядами с санитарами, как люди, которые всё знали заранее.

Дальше пошло хуже. Они задавали вопросы, словно выдергивали из меня жилы:

— Почему вы думаете, что муж вас ненавидит и желает от вас избавиться?

— Я не думаю. Я знаю, — был мой ответ.

— Вы часто слышите голоса?

— Нет. Я не слышу никаких голосов, — я старалась держаться и отвечать на его вопросы спокойно, хотя они до ужаса раздражали.

— Бывает, что кто-то управляет вашими мыслями?

Я рассмеялась и мотнула головой.

— Нет.

— Когда вы в последний раз хотели причинить кому-то вред?

— Я никому и никогда не желала зла, — произнесла довольно резко и жёстко. Сжала дрожащие руки в кулаки.

Он снова переглянулся с санитарами.

— Так-так, — сказал Лютиков и потёр подбородок, — а вы сейчас что-то сильно нервничаете. Почему? Мы же просто беседуем.

Я сглотнула, почувствовав, как в горле встал ком.

— Потому что вы… вы специально… — слова путались, голова кружилась. — Вы злите меня… вы хотите, чтобы я…

— Чтобы что? — выгнул он одну бровь.

— Чтобы я выглядела психически нездоровой, — почти прорычала я, вскакивая со стула.

Два санитара, как по команде, шагнули вперёд. Я отпрянула, но руки уже легли на плечи, тяжёлые, как каменные плиты.

— Успокойтесь, Алевтина Петровна, — сказал Лютиков, записывая что-то в толстую папку. — Мы здесь собрались, чтобы помочь вам.

Помочь.

Помочь?!

Они ломали меня на куски. Каждая фраза — как гвоздь в череп. Я знала: это спектакль. Сценарий уже до самого финала написан.

Я опустила глаза и попыталась дышать ровно, но всё тело било мелкой дрожью.

— Давайте продолжим, — мягко сказал врач, но в голосе его не было ни капли тепла. — Расскажите, как вы хотели убить своего мужа.

— Что?! — я едва услышала собственный голос. — Какое… вы что, совсем что ли?!

— Но вы же хотели, правда? Признайтесь, и вам станет легче. Ведь Демид Леонидович утверждает, что давно заметил за вами маниакальное желание стать вдовой.

В комнате повисла тишина. И в этой тишине я вдруг поняла: выхода нет. Они сломают меня.

Потом сделала глубокий вдох, шумный выдох и ответила:

— Не было у меня никакой мысли, идеи, плана и прочего, чтобы убить собственного мужа. До момента, когда он подставил меня, попросив взять всю вину на себя, я слепо верила в нашу любовь, в его любовь ко мне. А он… Он решил, что я — помеха в его новом будущем. Вот и всё.

И мне стало так жалко себя.

Меня сильнее затрясло. Из глаз брызнули слёзы. И я ничего н могла поделать. Я закрыла лицо руками.

Лютиков бросил резкое:

— Седативные. И подготовьте палату.

Я сразу перестала рыдать.

— К-какие седативные? Какая палата? Я в своём уме! Даже не вздумайте делать из меня психически больную!

— К сожалению, вы не здоровы, Алевтина Петровна, но мы поможем вам. Обещаю.

Слова врача Лютикова прозвучали страшно.

Как бы я, в самом деле, не покинула это заведение с туманом в голове.

* * *

Через месяц или около того белые стены сменились на серые. Этот изощрённо-ласковый ад в виде психушки отпустил меня. Вернее, выплюнул. Как ненужный, пережёванный комок боли.

Меня везли обратно в СИЗО в трясущемся автозаке, и каждый толчок отдавался в висках тупой, знакомой болью. Не от лекарств — слава Богу, Лютиков и его палачи ограничились лишь снотворным, превратив мой месяц в беспробудный, тягучий сон. Сон, где не было ни кошмаров, ни надежды. Просто чёрная пустота, как в могиле.

Дверь камеры захлопнулась с привычным, леденящим душу лязгом. Я прислонилась к холодной стене, не в силах сделать шаг. Воздух здесь был густым, сырым и кислым.

— Матерь Пресвятая! — хриплый голос Веры прорезал тишину. — Алевтина, ты ли это?

Я попыталась улыбнуться. Не получилось. Мышцы лица онемели, будто после лошадиной дозы ботокса.

— Вот чёрт… — пробормотали другие тётки.

— Надеюсь, что это всё ещё, — прошептала в ответ. Голос, как ниточка, едва слышный.

Со всех сторон на меня уставились глаза. Широкие, даже испуганные, узнающие и не узнающие одновременно.

— Да на тебе лица нет! — ахнула молоденькая Катя, подбегая ближе. Её пальцы, тёплые и шершавые, осторожно коснулись моей щеки. — Кожа да кости. И глаза… Господи, Аля, они вообще, не кормили что ли?

— Как призрак, — мрачно констатировала Зоя, вечно сидящая на нарах под потолком. — Вроде дышит, а в глазах — ничего. Пустота. Высосали душу, сволочи.

Я опустилась на свою узкую койку. Пружины скрипнули жалобно. Каждый косточек ныл от усталости, глубже, чем в костном мозге. Тоска. Она была теперь моей тенью, моей кровью, воздухом, которым я дышала.

Безнадёга — тяжёлым, влажным камнем на груди. Кажется, я сдалась. Не там, в кабинете у Лютикова, а уже позже. Во сне. Когда поняла, что проснуться гораздо страшнее.

— Я там всё время спала, — ответила на немой вопрос в их глазах. — Почти весь месяц. Спала… и не видела снов.

— А твой… — Вера запнулась, подбирая слово. — Демид? Не приезжал?

Я покачала головой. Ни единой весточки от человека, с которым прожила двадцать лет. От отца моих детей. Дети… мои сыновья. Мои кровинки. Что они знают? Что сказал им Демид? Я боюсь представить, какой ложью он их напичкал. Они, наверное, теперь и знать меня не хотят. Боль от этой мысли была острее любой физической.

— Бросил Альку. Окончательно бросил, козлина, — тихо сказала Катя, и в её голосе прозвучало не просто сочувствие, а леденящее прозрение. — Таких уродов бы казнить без суда и следствия. И ведь сидит в депутатском кресле и живёт себе сладко.

Я закрыла глаза. Лучше темнота.

А следующим утром пришёл надзиратель. Его противный голос, лишённый интонаций, разрезал тяжёлую тишину камеры:

— Вронская! Вам документ.

Он протянул через решётку плотный конверт. На нём была моя фамилия. Марки. Отправитель — адвокат Демида. Тут и логотип этого адвокатишки. Руки мои задрожали так, что я едва разорвала бумагу.

ОПРЕДЕЛЕНИЕ СУДА О РАСТОРЖЕНИИ БРАКА

Слова запрыгали перед глазами, как блохи.

Вронский Демид Леонидович и Вронская Алевтина Петровна… Брак расторгнут… На основании статьи девятнадцать Семейного Кодекса… В одностороннем порядке… В связи с признанием на тот момент одной из сторон недееспособной…

Недееспособной?

Смех, горький и безумный, подкатил к горлу. Я зажала рот ладонью.

Лютиков. Козёл позорный.

Месяц назад он писал в своих «экспертизах», что я невменяема, опасна, что брежу о преследованиях. А теперь — пожалуйста! — я вдруг «оправилась» от депрессии и навязчивых мыслей. Достаточно оправилась, чтобы сидеть в тюрьме. Но не достаточно, чтобы иметь право голоса в своей собственной жизни. Не достаточно, чтобы оспорить развод!

— Что там? — спросила Катя, прищурившись.

Я не смогла говорить. Просто протянула ей бумагу. К ней подсела Вера. Она взяла у Кати документ и пробежала глазами, её лицо, всегда такое жёсткое, исказилось гримасой ярости.

— Сука! — вырвалось у неё громко, хлёстко. — Да они же… Они же тебя, как куклу, за ниточки дёргают! То ты сумасшедшая, то вдруг здоровая! Лишь бы прибрать всё к рукам! И дети…

Она посмотрела на меня с внезапной, почти материнской болью.

— Дети твои… они знают, что происходит?

— Они… — голос снова предательски дрогнул. — Они его дети. Теперь — только его. Я уверена, Демид наговорил им таких страстей обо мне, что они вычеркнули мать из своей жизни… Я даже в этом не сомневаюсь… Иначе… Иначе бы они уже связались со мной. Приехали бы…

Я представила наш дом. Ту самую квартиру. Теперь там какая-то Инна. Инна, которая выбросила мои вещи. Которая, наверное, уже носит под сердцем его ребенка. Мою мечту. Мою не родившуюся дочь.

— Всё… — прошептала я, глядя в потолок, где плесень расползалась мрачным узором. — Всё теперь его. Дом. Деньги. Дети. Жизнь… Моя жизнь.

Зоя слезла со своего места, подошла, тяжело опустилась рядом на койку. Её большая, грубая рука легла поверх моей ледяной.

— Алька, — сказала она тихо, но так, что слышала вся камера. — Ты жива. Вот это — твоё. Пока дышишь — не всё потеряно, поняла?

Я посмотрела в её глаза, мудрые и усталые от тюремной правды. Потом медленно покачала головой.

— Нет, Зоя. Всё потеряно. Я — пепел. Меня ждёт тюремный срок. А там глядишь, Демид устроит мой несчастный случай. Я в этом даже не сомневаюсь.

Слёз не было. Они кончились там, в психушке. Осталась только бездонная, всепоглощающая пустота. И тихий шёпот в глубине души: всё кончено. Он победил.

Конверт с Определением Суда упал на грязный пол. Белый, чистый лист на сером бетоне. Как саван.