ГЛАВА 7

— АЛЕВТИНА —

Дождь стучал в маленькое окно камеры СИЗО, как слепой, отчаявшийся пленник.

Мои пальцы вцепились в подушку, будто это единственная связь с реальностью.

Звонок адвоката пару дней назад и я с нетерпением ждала встречи с ним. Все эти дни была как на иголках.

Мой адвокат, сын Анны Петровны, Виталий говорил безрадостно, даже тускло. Меня преследовало дурно предчувствие.

Я уже знала. Скорее всего, для меня всё кончено.

Наконец, день нашей встречи состоялся.

Он вошёл. Капли дождя на его висках смешались с каплями моих слёз, ещё не упавшими.

— Суд назначен через неделю, — сказал Виталий, избегая моего взгляда. Его руки сжали портфель, будто он пытался удержать собственную беспомощность. — Я… Я больше ничего не могу сделать. К моему огромному сожалению. Демид Леонидович купил всех. Прокурора, судью, даже свидетели нашлись. Прокурор будет требовать от пятнадцати до двадцати лет. И компенсацию семье погибшей — десять миллионов.

— От пятнадцати до двадцати лет? — мой голос сорвался в хриплый шёпот. — Но… я же не виновата! За рулём бы не я… водитель… это был Демид. Я взяла всю вину на себя, хотя меня там и не было, а всё потому что Демид умолял спасти его! «Возьми вину на себя, Аленька, — говорил он, — я депутат, у меня карьера, связи… Наши дети потеряют место в учебном заведении, репутация будет погублена… А я тебя отмажу…»

Адвокат резко встал, его лицо исказила гримаса боли:

— Он вас не «отмажет», Алевтина. Он вас похоронит. У него уже новая молодая невеста, они планируют свадьбу в Сочи… А вы — расходный материал, отличное прикрытие его грубой ошибки. Он сбил, убил, а отвечаете вы. Простите, Алевтина. Я бился как рыба об лёд. Но против его денег, связей и власти — я просто песчинка.

Комната поплыла. Я вскрикнула — нечеловеческий, звериный звук, вырвавшийся из самой глубины души. Слёзы хлынули потоком, жгучие, как кислота.

— За что?! — завыла я, падая со стула на колени.

Мои слёзы падали на серый пол, он словно жаждал моей боли.

— Я двадцать лет была ему верной женой! Двадцать лет! Любила его, поддерживала, рожала ему сыновей, прощала измены, вытаскивала из запоев! А он… он выбросил меня, как мусор!

В горле встал ком, каждый вдох резал, как нож. Я била кулаками по полу, чувствуя, как ненависть — чёрная, масляная — заполняла каждую клетку.

Ненависть отныне была к его холодным глазам, к его лживым обещаниям, к его поцелуям, которые теперь казались ядом.

— Он украл у меня всё, — прошептала я, задыхаясь. — Молодость. Доверие. Будущее. А теперь хочет отнять свободу… Чтобы я гнила в тюрьме, пока он пьёт шампанское с новой женой?

Виталий помог мне подняться. Ноги у меня дрожали.

Он попытался приобнять меня, чтобы успокоить, утешить, но я отшатнулась, оттолкнула его руки. Его жалость была горше яда.

— Уходите, — прошипела я. — Скажите Анне Петровне… что я благодарна ей. Но всё кончено.

Когда дверь закрылась, когда меня вернули в камеру, я осталась с тяжёлыми мыслями. Стены будто сжимались, норовя раздавить меня.

До двадцати лет. Тюрьма. Сыновья отвернутся, или уж отвернулись, — Демид уже нашептал им, что их мама «убийца».

Я представила решётку, серые стены, чужие злобные лица… и снова зарыдала.

— Демид… сволочь ты, — прошептала я в пустоту. — Я проклинаю тебя, сукин ты сын. Проклинаю каждый твой поцелуй, каждую ложь. Если ад существует — ты в нём гореть будешь вечно.

Это был конец. Не жизни — смерти при жизни. Демид убил меня, даже не притронувшись. А я… я сама вручила ему нож, когда сказала полиции: «Да, это я была за рулём. Я сбил человека… насмерть».

Любовь? Смешная сказка для дурочек.

Настоящее — это боль. И решётка, которая захлопнется скоро. Навсегда.

Тени на стене удлинялись, сливаясь в одну чёрную бездну. Я не плакала больше. Слёзы кончились. Осталось только ледяное, мёртвое бешенство.

Демид думал, что сломал меня?

Он ошибался.

В тюрьме есть время. Время ненавидеть. Время планировать.

И однажды… однажды я выйду. Если выживу, конечно.

И тогда он узнает, что значит гнев женщины, у которой отняли всё.

— Всё проходит, Алька… Всё проходит и всё меняется… — сказала Катерина и протянула мне кружку с чаем.

Никто из сокамерниц не стал говорить слов сочувствия. Здесь оно никому не принесло пользы.

— Ты права… — вздохнула я.

* * *

Стены этого места всегда пахли сыростью, отчаянием и дешёвым хлором. Но сегодня они пахли надеждой! Катиной надеждой. Она кружила по камере, сияя, как первый луч солнца в этой серой могиле.

— Папа вытащит меня! Ура-а-а! — голос Катерины звенел, перекрывая даже скрежет засова. — Он добился моего оправдания! Через три дня я буду на воле!

— Чёртовы бюрократы, — хмыкнула Вера, — не могут выпустить сразу, надо все бумажки заполнить… Уродство.

Женщины обступили Катерину, кто с завистью, кто с искренней радостью. Я подошла последней. В неё я видела себя молодую, а ещё видела дочь, которой у меня не было. Такую же хрупкую, такую же… обманутую жизнью.

— Катенька… — я обняла её, вдыхая запах дешёвого мыла и юности. Голос мой дрожал. — Слушай меня. Выбирайся и не оглядывайся. Никогда. Ни на кого.

Она тоже обняла меня в ответ, а потом, посмотрела на меня широко раскрытыми глазами. Глазами молодой женщины, которая ещё верит в людей.

— Аля… — вздохнула она и улыбнулась.

— Запомни, — я сжала её плечи так, будто могла вложить в неё всю свою боль. — Мужчинам безоговорочно верить — себя не уважать. Только своему сердцу верь и своему отцу, поняла? И думай своей головой. Только так. Поклянись!

Она кивнула, слёзы блестели на её ресницах:

— Клянусь! Я буду навещать тебя, Алька! Не брошу тебя, слышишь?

Я усмехнулась сквозь ком в горле. Обещания… Как и те, что давал Демид.

«Возьми вину на себя, Алевтина. А я всё устрою. Адвокаты, мои связи, деньги… Ты не сядешь, обещаю. Ради нашей семьи и моей репутации». А теперь он продолжает жить на полную катушку. А я — здесь. За него. Жду приговора и этапа. Точно дадут по максимуму.

* * *

На следующий вечер был душ. Здесь всё по расписанию.

Пар клубился над кафелем, вода барабанила по плечам. Я стояла под струями воды, пытаясь смыть с себя этот казённый запах. Рядом мылилась Катя, напевая. Её счастье было таким громким, таким… раздражающим некоторых.

Она продолжала напевать, даже когда уже помылась и вытиралась полотенцем.

— Везучая дрянь! — резкий толчок в плечо. Это была Зойка — мрачная, угловатая, с глазами, полными желчи. — Шпана мажорная! Батя выкупил тебе свободу, да?

Катя резко обернулась, капли воды летели с её прядей:

— Завидуй молча, уродина!

— В чём дело? — я шагнула между ними, инстинктивно прикрывая Катю. Моё сердце бешено заколотилось. Не сейчас. Ей нельзя конфликтовать. Не перед выходом на свободу. Никаких ошибок.

— Эта гнида с первого дня ко мне лезет со своими оскорблениями! — Катя шипела, как разъярённая кошка. — Думает, я ей платить должна, потому что у моего отца есть деньги! Пошла она вон!

Зойка плюнула на мокрый пол:

— Посмотрим, как ты запоёшь на зоне, принцессочка… Ты всё равно там окажешься. Это твоя судьба, сука. А я по своим каналам узнаю о тебе…

Мы одевались. Катя торопливо застёгивала робу, её пальцы дрожали. Я тронула её за плечо.

— Не обращай внимания. Скоро твоя свобода, Катерина. Забудь об этой грязи… Хорошо?

Она улыбнулась мне.

— Спасибо, Алевтина. Ты — хорошая. Ты тоже здесь не должна быть, среди этой падали.

Я вздохнула и развела руками. Судьба такая. Сама виновата, что я здесь.

Внезапно метнулась рядом тень, да ещё стремительно. Как чёрная змея из угла. Я не думала. Тело среагировало само. Рывок вперёд. Оттолкнула Катерину в сторону. И…

Ледяной, жгучий холод вонзился мне в шею, чуть ниже уха. Потом пришла адская боль. Горячая волна хлынула под воротник робы. Я услышала не свой крик. Это кричала Катя. Пронзительно, как резаный зверь.

— АЛЯ!!!

Я рухнула на скользкий кафель. Над Зойкой уже сгрудились женщины, слышался мой хрип, удары. Но мне было всё равно. Кровь текла тёплой рекой по ключице, смешиваясь с водой на полу. Перед глазами заметались чёрные мушки, потом появились цветные пятна..

— Катя… — я попыталась прошептать. Голос не слушался. — Живи… За меня… не переживай…

Она прижала к моей шее полотенце, её лицо искажало ужас:

— Держись! Помогите-е-э! Охрана! ПОМОГИТЕ ЕЙ! ЖИВО-О-О!

Боль отступала. Её место заполняла странная лёгкость. Я смотрела на потолок, покрытый грибком.

Демид… Мой бывший муж, мой бывший любимый человек… Ты обещал «всё устроить». Ты устроил. Вот так.

Но в этой липкой луже подо мной не было жалости к себе. Было… облегчение. Я не сгнию в тюрьме. Я умру сейчас. Но она, Катерина выживет. Она выйдет на свободу. У неё будет долгая жизнь, семья, дети. Любовь. А я… я сделала что-то чистое. Впервые за всю свою жизнь я сделала что-то хорошее. А то ведь я просто жила… плыла по течению и ничего полезного не совершила. А сейчас я защитила хорошего человека. Я гордилась собой.

Катины слёзы падали на моё лицо. Она что-то кричала, трясла меня. Но звуки уходили. Темнело в глазах.

«Ты будешь жить, девочка…»— подумала я, глотая солёный привкус крови. Живи… И помни, что никому верить нельзя.

Тьма накрыла меня мягким, непроглядным саваном. Последнее, что я почувствовала — это чьи-то руки, тянущие меня по полу. И тишину. Глухую, бездонную тишину. А ещё — облегчение. Вот и всё.