Глава 19. Красные вспышки из прошлого

Быстрый прохладный душ не смывает плохое предчувствие, которое сжимает меня изнутри медвежьей лапой. Хочу избавиться от этого охренительного дискомфорта, потерев грудь кулаком, но становится только хуже.

И в ближайшее время лучше не будет.

Я понимаю это. Как и то, что ничего хорошего меня не ждет ни здесь, ни в кабинете тренера. Я облажался. И чем больше мой разум проясняется, тем отчетливее я понимаю, какую хрень натворил.

О чем я думал, когда ломал ему пальцы?

О долбаных хвостиках.

Раздраженно распахиваю шкаф, достаю одежду и, натянув боксеры, ныряю на ходу в футболку. На кухню захожу более-менее бодрячком, но угрюмая физиономия отца притупляет мое ложное облегчение после душа.

— Я не буду спрашивать, почему ты пропустил воскресный завтрак с матерью и проигнорировал от нее двадцать пять звонков, — ворчит он, пренебрежительно махнув на меня рукой. — Но я спрошу, какого хрена мне звонит твой тренер в бешенстве в семь утра и какого хрена я вижу своего бестолкового отпрыска по телевизору в пьяной драке?

— Я плохо помню вчерашний вечер, — бурчу я и прохожу мимо отца на свой страх и риск. Провоцирую его, знаю, но вот этот тон, который хлещет меня покруче хлыста… я ненавижу его. Как и ненавижу оправдываться.

Я захожу за кухонный островок и открываю холодильник, чтобы достать холодное молоко. Порка поркой, а сушняк никто не отменял.

Но не успеваю поднести бутылку ко рту, как отец оказывается рядом, выхватывает ее и швыряет в стену напротив.

— Не смей поворачиваться ко мне спиной, когда я с тобой говорю!

Стиснув зубы, я чувствую, как пульсируют челюсти. Мой взгляд опущен, а руки непроизвольно сжались в кулаки.

— Ты лучший нападающий, капитан своей команды, чем ты думаешь когда подставляешь всех? Чем, чтоб тебя, Глеб?! Ты начал драку, в которой участвовала бо́льшая часть твоих товарищей! Вы разнесли половину бара! Избили своих соперников как сраные гопники! Вы спортсмены или кто?! О чем ты думал, когда ломал пальцы тому парню?! Если тебе насрать на свою карьеру, то мне на свою — нет! Сколько раз я тебе говорил, как твои пьянки отражаются на моей работе? Сколько, мать твою?!

Я вскидываю на него прищуренные глаза. Меня передергивает, когда он доходит до той части, где дает понять мне, что переживает не за меня, а за то, что я могу его опозорить и навредить авторитету.

Мое дыхание становится тяжелым, и я сжимаю челюсти с такой силой, что коренные зубы начинают ныть.

— А ты себе не изменяешь, — произношу с неприкрытым презрением. — Я-то уж подумал, что ты приехал, потому что переживаешь за сына.

Лицо отца багровеет от злости, и он едва не брызжет слюной, когда орет:

— Не передергивай мои слова! Твое благополучие связано с моим, и этого не отнять! Но если тебе проще цепляться за то, что выгодно, валяй! Только когда тебя вышвырнут из команды, не приходи ко мне и не умоляй о помощи!

— Это было один раз!

Отец отмахивается.

— И десять раз, когда я успевал вмешаться, чтобы твою задницу не вышвырнули к чертовой матери еще до КХЛ! Напомнить, как мы с матерью намучались с тобой с подросткового возраста? Сколько дерьма ты натворил со своими дружками? И сколько мне потребовалось, чтобы выбить все это дерьмо из тебя и сделать человеком?! Все, что у тебя сейчас есть, это благодаря мне! Мне! Понял, щенок?!

Щенок.

Во мне что-то щелкает и перед глазами все затягивает красной пеленой.

Мне тринадцать. Я просыпаюсь и слышу стоны из комнаты родителей. Они не прекращаются. Я накрываю голову подушкой, но это не помогает. Тошнота подбирается к горлу. Я не могу понять, почему он это делает. Почему он приводит других женщин в наш дом, когда мама в больнице. Не знаю зачем, но я иду на женские стоны, толкаю дверь в спальню и вижу пыхтящего отца над другой женщиной. Она замечает меня и начинает истерить под ним. Отец оборачивается, прожигает разъяренным взглядом.

— Что ты вынюхиваешь, щенок, закрой дверь и не суй свой нос не в свое дело!

Я зажмуриваюсь, чтобы избавиться от красных вспышек из прошлого. Но это не помогает.

Гнев закипает в моих венах, прожигая каждый миллиметр плоти как чертова кислота.

— Не называй меня так, — цежу сквозь зубы, тяжело дыша.

— А как мне тебя называть? Щенок! Самый настоящий щенок! Неблагодарный и вечно прячущийся под юбкой своей матери!

Сильнее стискиваю кулаки.

— Не трогай ее.

Но отец лишь истерично смеется, принимаясь мельтешить передо мной.

— Нужно было трогать ее раньше, когда она жопу твою целовала, вместо того чтобы лупить ремнем! — ревет он. — А теперь что? Кого она вырастила? Придурка без мозгов, который ломает людям пальцы. Ты в курсе, что он может написать заявление? И что тогда? А если он неглупый парень, то он напишет, обязательно напишет! И все мои старания, и твои тоже, пойдут на хрен к чертовой матери! — отец сотрясает руками воздух и тянет их ко мне. — Придушил бы! Ей-богу, придушил бы! Всю душу мне вытрепал, засранец!

— Так придуши.