Глава 37. Обнажение перед страхами прошлого…

Мое сердце напоминает сейчас перепуганную птичку: оно трепещет как маленькие крышки колибри.

Я приоткрываю один глаз, но, когда стены комнаты освещает вспышка молнии, тут же зажмуриваю. Страх сгущает воздух, и я трусь лицом о вздымающуюся грудь Самсонова.

Я не одна. Ничего не случится. Под моей щекой пульсирует его сердце.

Я пытаюсь сосредоточиться на ритмичных ударах, но сильный раскат грома вновь все заглушает, и я задерживаю дыхание, прижимаясь к горячему телу Глеба еще ближе, хотя ближе уже некуда.

— Лен? Мне скоро будет нечем дышать.

— Прости…

Я пытаюсь ослабить хватку, но гром снова грохочет, я зажмуриваюсь и отчаянно впиваюсь ногтями в твердую спину.

Самсонов дергается и болезненно шипит. А мне все равно: по мне сейчас волнами расходится леденящая тревога.

— Эй, поговори со мной!

Но я не хочу говорить. Я вообще не хотела, чтобы Глеб видел меня такой, но есть вещи, над которыми мы не властны.

И которые я предпочитаю никому не рассказывать.

Они до сих пор преследуют меня.

Я не хочу обнажаться перед своими страхами. Я предпочитаю бороться с ними сквозь стиснутые зубы, в одиночку.

Но сегодня я не одна, и я это ощутила, когда на интуитивном импульсе рванула к Самонову… будто дверь в его комнату — единственный свет в конце туннеля.

Вдох. Выдох.

Вдох. Выдох.

Ненавижу грозу. Она всегда заставляет меня чувствовать себя слабой, маленькой, беспомощной девочкой, которую закрыли одну дома.

Мама куда-то ушла, я сидела играла, когда прозвучал первый раскат грома и я подскочила от страха. Положив куклу, я неуверенно поднялась на ноги и подошла к окну, чтобы посмотреть: не идет ли мама домой, но, видимо, она не спешила. Небо было темное. Угрожающее и непроглядное. Страх прокатился по мне, и я вернулась к игре, стараясь отвлечься от неприятного ощущения…

Нерешительно взяв куклу, я попыталась сосредоточиться, но гром зарычал как огромное чудовище, а потом это чудовище украло свет…

Сердце подскочило к горлу, я бросилась к окну в надежде увидеть бегущую домой маму, но ее по-прежнему не было.

Раздался еще один рык грома, а затем меня ослепила яркая вспышка и я закричала…

Отшатнувшись назад, я упала и, тут же поднявшись, побежала к двери… Вернее, хотела это сделать, но в темноте споткнулась и снова шлепнулась. Где-то скрипнула половица, и я поползла в угол. Обняв колени, уткнулась в них лбом и сидела так, качаясь из стороны в сторону.

Темнота тянула ко мне руки, душила … мне казалось, что она и есть то огромное чудовище, от рыка которого сотрясался весь дом.

… Я плакала, все громче и громче звала маму, почти охрипла от крика, но ни свет, ни мама не возвращались. По щекам лились слезы, я захлебывалась рыданиями, я была одна во всем мире, а страх уже обдавал затылок ледяным дыханием, пробирался под одежду… Будто холодные когтистые пальцы чудища касались спины, вонзались в кожу и раздирали плоть до костей…

Я боялась, что мама бросила меня, как и папа. Боялась, что останусь одна насовсем. Но в какой-то момент стало все равно — паника высосала из меня все силы.

Я не могла двигаться, больше не могла закричать и даже дышать не могла, я думала, что умру в этой темноте…

— Но ты не умерла, — горячий, мягкий шепот прорывается в мой разум.

Требуется мгновение, чтобы открыть глаза и понять, где я и с кем.

Глеб сидит в кресле. Я — на его коленях, а его руки крепко держат меня.

В помещении все еще темно, за исключением включенного фонарика на его телефоне. Слабая вспышка света разливается по полу, и только потом я вижу, что теперь шторы на окнах задернуты.

Рычание грома прокатывается по крыше. Я задерживаю дыхание.

— Дыши, малышка, гроза уходит. Скоро все закончится.

Глеб обхватывает ладонью мой затылок, притягивает меня к своей шее и проводит рукой по моему бедру поверх шелковой пижамы. Он будто обволакивает своим большим теплым телом, и я с удовольствием растворяюсь в нем. Это успокаивает, и мне удается сделать нормальный вдох.

Какого-то черта слезы вырываются из глаз, будто плотина, которую сдерживала паника, наконец прорвалась.

Я не знаю, сколько проходит времени, но достаточно, чтобы гром теперь грохотал вдалеке. Теперь он не страшен — от него больше не трясутся ни стены дома, ни мое сердце.

Постепенно дыхание выравнивается, сердцебиение успокаивается, и я вытираю ладонями остатки слез с лица. Шмыгаю носом. Самое время вскочить и убежать, чтобы не встречаться с Глебом взглядом и не видеть в нем насмешки или осуждения моей трусости, но… он такой теплый, сильный и так хорошо пахнет. Не хочется никуда убегать. С ним я чувствую себя в безопасности. Поэтому оправдываю свою безвольность тем, что паническая атака высосала из меня все силы.

Может быть, я и должна держаться от этого высокомерного говнюка подальше, но, знаете, это сложно, когда он такой… хороший?

— Расскажи мне, что случилось с твоим отцом?

Я тут же напрягаюсь всем телом, понимая, что, не осознавая того, наговорила лишнего.

Глеб подцепляет прядь моих волос и начинает играть с ней пальцами.

В любой другой момент я бы оттолкнула его и не стала рассказывать о том ужасном дне, но сейчас я слишком уязвима и очень зависима от его теплой близости и запаха его горячей кожи, который будто повсюду.

Сглотнув, кладу ладонь ему на грудь, чтобы не терять связь с реальностью, чтобы остаться здесь, с Глебом, и не возвращаться в обшарпанную ванную, где плавает раздутое тело отца…

Я не хочу переживать это заново. Именно поэтому я предпочитаю молчать о своих воспоминаниях. Но в сильных руках Самсонова мне не так страшно выпустить их.

— Он умер, — шепчу. — Утонул в ванной. Я не знаю всех подробностей, я нашла его уже вздутого, плавающего в воде. Я… Я не понимала, почему он не отзывается…

Царапаю нижнюю губу зубами.

— Подошла к нему и попыталась повернуть, и первое, что почувствовала, — холод кожи… а потом увидела его лицо…

Я судорожно выдыхаю и стискиваю челюсти, чтобы стереть картину из памяти.

— Он был ужасен… глаза открыты… лицо искажено отеками, а его к-кожа была бледно-синей и распухшей… Он был таким мрачным и пугающим… Чудовищным. Его хоронили в закрытом гробу. И я запомнила его именно таким, как в той ванной. Я смотрела фотографии, чтобы восстановить его облик, но мама очень страдала и однажды, напившись водки, сожгла все фотографии — все, что могло напомнить об отце…

Я медленно перевожу дыхание.

— Когда в тот день я увидела тебя в ванной и ты не откликался на свое имя… я… я так испугалась… я боялась, что увижу страшное холодное тело…

Глеб поводит плечами, будто представил эту картину сам, а потом крепче стискивает меня в объятиях.

— Мне жаль, — хрипло произносит он, и я вижу, как дергается его кадык.