Глава 52. Освобождение
Зайдя в галерею, вдыхаю теплый по сравнению с улицей воздух и грею замерзшие от волнения руки. Мои горе-охранники все время трутся рядом, но я хладнокровно направляюсь к кассам и склоняюсь перед первым окном.
- Здравствуйте! Можно мне билет на посещение? - вежливо обращаюсь к светленькой девушке.
- Вы? - она вскакивает со стула.
Мурашки проходятся табуном вдоль позвоночника от одного ее взгляда. Вселяющего в меня ужас и беспокойство. Что-то подобное я испытываю при просмотре фильмов ужасов. Будто неведомая сила внутри созревает. И она же устраивает ураган в груди.
- С вами все в порядке, Дания? - я хмурюсь, читаю имя с бейджа и смотрю в отражение.
Выгляжу я вполне обычно.
Вздрагиваю, будто от чужого взгляда, и ищу глазами камеру в какому-нибудь из углов. А когда нахожу, озираюсь по сторонам. Я была здесь на открытии, потом ещё пару раз, последний из которых, кажется, в прошлом году, когда посетителей ещё было не так много.
Ничего не поменялось.
- Я хотела бы посетить галерею! - достаю из кармана мятые деньги.
- Да вы что.… - кассир тянется к столу так, будто боится, что я на нее наброшусь. Прямо в узкую щель в стекле, словно привидение, проникну и сожру ее целиком.
Бесит.
- Вам билет не нужен!
- Да? - чувствую себя в психушке.
- Конечно. - тут же нажимает на кнопку.
На турникете загорается зеленая стрелка.
Я прохожу внутрь, не понимая, что здесь происходит.
Может быть, Загорский старший сообщил персоналу выставки, что переписал ее на меня? Тут же понимаю, что вряд ли. Не в его стиле сообщать о своих решениях простым работникам.
Мои охранники остаются позади, а я медленным шагом поднимаюсь по лестнице. С тем, как я двигаюсь, на стенах щелкают доводчики и загораются светильники, будто выставка уже закрыта и в залах нет ни одного посетителя.
Только камеры под потолком успокаивают.
Я разглядываю скульптуры с точечным холодным светом, гадая о том, неужели на открытии он был теплым? Все дело в том, что тогда работы ощущались совсем по-другому. Они вызывали спокойствие у меня внутри и располагали к себе, когда сейчас впечатление абсолютно обратное.
Отталкивающее.
Возможно, виной тому - ничего не могу с собой поделать - злость. Я злюсь на нее, потому что она не защитила своего сына и оказалась слишком слабой.
Я - другая.
Другая.
За окнами темнеет, но я перемещаюсь из зала в зал, замечая в конце длинной анфилады высокий портрет Юлии Загорской. Двигаюсь к нему, попутно фиксируя красные маячки видеокамер и разглядывая ее позу, прическу, наклон головы и точеную фигурку в белом платье, а когда подхожу, вскрикиваю от неожиданности.
Потому что у Юлии оказывается мое лицо…
Сомнений нет - это я.
- Боже! - сглатываю нервно и касаюсь пальцами масляного холста.
В голове шум, пульс разгоняется на максималках и… останавливается, а я падаю в бездну от пронизывающего ужаса.
- Красиво, правда? - слышится спокойное за спиной.
Я резко оборачиваюсь и осматриваю холеное лицо Бориса Сергеевича. Очки в золотой оправе поблескивают, волосы того же цвета, что и у Яра, но посеребренные у висков зачесаны назад. Деловой костюм выглядит дорого и представительно, туфли начищены до блеска.
Сжимаю кулаки, потому что такому бы точно поверили, что его сын сошел с ума. Поверили бы и закрыли Яра навсегда, лишив его хоккея и счастливой жизни.
- Красиво, - отвечаю, отворачиваясь и сохраняя полное спокойствие, хотя сердце колотится о ребра. - Но это не я…
- Ты. И это все твое… - проходится вдоль стены. - Тем самым я продлил Юле жизнь. Она сама меня к тебе привела. Позвала меня в Солнечногорск уже после смерти. Там я встретил тебя. Глазам своим сначала не поверил. Сходство колоссальное, это судьба.
- Вы придумали все. - пожимаю плечами и прячу ладони в карманы, чтобы мое волнение было не таким заметным. - Мы всего лишь схожего типажа. Волосы немного похожи, возможно, фигура, но я гораздо крупнее.
- Так мне даже больше нравится, - он холодно улыбается.
- Мы с ней разные. Это бред… - настаиваю небрежно.
- Вы - словно одно целое. Обе невероятно чистые душой…
- Я - нет.
- Обе любите теннис… - смотрит на меня снисходительно.
- Я - нет.
- Вам обеим нравится скульптура…
- Да с чего вы взяли? - я хохочу и озираюсь, ища камеру и в этом зале.
- Ее здесь нет. - низко произносит, но я делаю вид, что не понимаю, о чем он.
- Терпеть не могу скульптуру.
- И духи. - пожимает плечами. - Вспомни, как тебе понравились ее духи?
- Ужасный запах. - закатываю глаза. - Будто старухи…
- Молчать! - он неожиданно вскрикивает и подается вперед, но я остаюсь стоять на месте.
В его глазах одержимость.
- Лучше молчи. - поправляет лацканы пиджака.
- Я ведь все делала, чтобы вам угодить. Улыбалась, была тихой, умненькой и кроткой. Соглашалась с каждым вашим словом, занималась теннисом и говорила о скульптуре. На самом деле я все это терпеть не могу…
- Ты много себе позволяешь сегодня. - резко останавливает.
- А вам нравятся послушные? Такие, какой была она? - оборачиваюсь на портрет. - Женщина, которая выставляла из дома собственного ребёнка в угоду вашему больному воображению?
- Это он всегда был больным. Ребёнок, который домогался мате…
- Господи, заткнитесь! - не выдерживаю.
- Не разговаривай со мной так.
- А то что? - смеюсь. - Будете пичкать меня лекарствами, чтобы засунуть в психушку?
Он вдруг удивленно прищуривается.
- Он тебе сказал?
- Или выставите из дома?
- Проклятый щенок. - цедит сквозь зубы.
- Я сама уйду. - произношу холодно.
- Ты не сможешь. Такая же, как она. Ты и есть она.
- Бред! - смеюсь и резко подаюсь влево, когда он набрасывается с расстояния двух метров.
Уходя по касательной, роняю скульптуру в виде вазы.
Она рассыпается вдребезги.
Следом за ней валится другая.
- Что ты творишь? - Борис Сергеевич догоняет, но с каждой новой разбитой работой своей жены будто слабее становится. - Прекрати! - страшно нервничает. - Ненормальная.
- А вот ещё одна! - бросаю статуэтка прямо в портрет, который с грохотом падает на пол. - Вот!
- Ты больная… Идиотка! - он хватает меня за локоть и встряхивает так, что у меня звезды перед глазами летают. Весь мой азарт сходит на нет. Страшно до ватных ног становится.
Озирается, осознавая масштаб бедствия, и ещё раз трясет.
- Вот уж точно - идиотка. И я идиот. Ты совсем не похожа на нее. Моя Юля никогда бы такого не устроила. - сжимает руку до острой боли.
Я вскрикиваю и сжимаю губы. Это моя тактическая ошибка, потому что мы будто меняемся местами.
Теперь я жертва, а он - агрессор.
- Тупая идиотка. Такая же, как мой сын. И как я раньше не заметил. - Борис Сергеевич приближается ко мне и со всей силы ударяет об стену.
Я медленно съезжаю по ней, оседая на пол и всхлипывая от боли. Прикрываю голову руками от нового удара, как слышу громкое рычание и мужской крик. Вместе с ними в зале появляется Яр.
- Блядь, отойди от нее, урод.
Не сказав ни слова, он откидывает отца в сторону, будто мешок с чем-то тяжелым, и быстро склоняется передо мной.
- Ты как? - обхватывает мои влажные щеки и смотрит на меня обеспокоенно.
В том же пуховике и своей шапке.
Все тот же. Мой.
Только побитый. Видимо, сражался с охранниками там внизу.
- Нормально. - я зажмуриваюсь и рыдаю.
Потому что так боялась, что он не успеет, но так хотела решить все сама. И у меня почти получилось.
- На хрена ты сюда пошла? - он спрашивает у меня, как у дурочки, и помогает подняться.
- Не знаю.
- Ну и какой ты после этого Учебник? - мажет по моей щеке губами и оборачивается к Борису Сергеевичу, останавливая взгляд на разбитых скульптурах… и моем портрете. - Это что ещё за херня?
Смотрит на отца, кажется осознавая, к чему именно он меня готовил.
- Яр… Любимый… - тяну пуховик на себя, но… боже, я бы не смогла его остановить, даже если бы закричала.
- Выйди, там меня подожди.
- Яр…
- Саша - там.
В Загорского будто бес вселяется. Забрало падает. Глаза бешеные, спортивное тело напряжено, реакция моментальная. Он нападает на отца со своими огромными кулаками и бьет его по лицу до брызг крови.
Раз, второй, пока тот не упирается в стену и не просит его остановиться, сложившись пополам.
- Пожалуйста, хватит! Пожалуйста! Я тебя умоляю… - пытаюсь его остановить.
С ужасом наблюдаю из-за двери, как Яр склоняется и, схватив Бориса Сергеевича за пиджак, выпрямляет его тело, упирает в стену.
Прямо в окровавленное лицо со сломанными очками говорит:
- Больше никогда не приближайся к моей семье. Понял?
Борис Сергеевич молчит.
- Сына у тебя нет и никогда не было. Как и у меня отца. Это конец.
Я больше не чувствую ничего, кроме слез, которые катятся по моим щекам.
- А если приблизишься, я дам показания против тебя. Вспомню всю хуйню, которую ты творил с самого начала.
- Ты этого не сделаешь… - цедит отец. - Не будешь позорить себя.
- Ради тебя уж постараюсь! - с силой толкает его.
- Уб-лю-док!
Пораженческий голос.
Вдруг жаль его становится. Он ведь болен. Болен и слаб. Я только сейчас поняла, что поэтому ни разу не заметила ничего неладного. Опасности от него не чувствовала.
Слабый.
И больной.
- Уб-лю-док! - повторяет.
- Нет. Сын ублюдка! - Тайга стягивает с шеи кулон, выкидывает его в ноги к отцу и склоняется над его ухом: - Я отдал все, что принадлежало маме. Больше терпеть тебя не стану. Если когда-нибудь увидишь меня на улице, беги!
- Пошел вон. И ее забери. - харкает кровью.
- С удовольствием!
Слышу, как Яр отталкивает отца и тот с глухим стуком падает на пол, слышу блеяние и стоны, шаги по битому в крошку гипсу…
Это действительно конец… Тот, что уже давно должен был случиться, потому что Борис Сергеевич никогда не изменится. Мне бесконечно жаль, что у Ярослава так все случилось в жизни, но этот нарыв должен был лопнуть.
Надо было избавиться от него.
Невозможно строить свою жизнь на выжженном поле, которое сгорело дотла. Чтобы получилось что-то годное, надо его переворотить и удобрить почву для будущего сада. Первое Яр сделал только что сам, второе - я обязуюсь взять на себя.
Превратить сожженную массу в ресурс - отныне моя задача.
Крепко взявшись за руки, мы выходим из здания на заснеженную улицу вечернего города и идем к машине.
- Прости меня. Пожалуйста… - я останавливаю его и тесно прижимаюсь к груди. - Я так тебя люблю, Загорский!
- И я тебя люблю….
Морщусь от металлического, кислого запаха, который спадает с порывом ветра.
Вместе с ним пролетает снег.
Задираю голову. В свете фонарей темные, побитые скулы кажутся ещё более заостренными, лицо вытянутым, но глаза сияют теплотой.
- Я только что лишился контракта в НХЛ, Сашка. - говорит Яр хрипло, разглядывая мое лицо. - Да и здесь мне вряд ли будут рады…
- А я, кажется, теперь нигде не учусь! - обнимаю его за шею и прикрываю глаза.
- Какое счастье!
- Какое счастье! - произносим мы в голос и улыбаемся, потому что оба верим, что лучшее впереди.
- Научить тебя ловить снежинки, Загорский?
- Научи…