Глава 53

Грозовое небо, море во время штиля… Серые и безжизненные, глаза Даши напоминали золу, оставшуюся после пожара, или выжженную пустыню.

На память приходили другие сравнения, другие глаза — тёплые, янтарные…

«Как я люблю твои глаза, Даша. Посмотри на меня»

«Твои глаза, как васильковое поле, Даша…»

«Считай это моей слабостью… Смотреть в твои глаза, когда ты…»

Воспоминания о словах Миши били словно хлыстом, заставляя тело отзываться желанием… Хотелось услышать их наяву, каждой клеточкой впитать ласкающий хрипловатый шёпот…

Даша всхлипнула и вытерла слёзы бумажной салфеткой. Она не хотела расстраивать папу ещё больше. Крылов расхаживал по кабинету Борислава Колосовского и разговаривал по телефону, нервно покусывая кончик ручки. Половицы старинного паркета тонко поскрипывали под тяжестью его уверенных, нетерпеливых шагов. Вынужденный отпуск раздражал Крылова, он не привык руководить бизнесом на расстоянии. На него давил высокий белоснежный потолок со встроенными светильниками, светло-зелёные гладкие стены уютной комнаты, но Даша понимала, что дело не в стенах и потолке, а в обиде на Колосовских… Голос Крылова слился с шумом включённого в соседней комнате телевизора. Даша поднялась с кресла и подошла к зеркалу, придирчиво разглядывая своё лицо: щеки раскраснелись от слез, глаза опухли.

«Михаил Колосовский разрушает то, к чему прикасается, ломает так, чтобы никто другой не посмел воспользоваться вещью после него!» — вспомнились резкие слова Киры.

«Кира, ты меня считаешь вещью?» — возмутилась тогда Даша.

«Ты сама так считаешь!» — отрезала Кира.

А может Кира права, и все, что произошло между ними — ложь и притворство? Все, что Даша видела в его глазах — одна лишь похоть? А красивые фразы, комплименты — слова-штамповки для каждой дурочки, которую Миша хочет затащить в постель?

Любовь прощает и всему верит. А он не простил…

Даша вздрогнула от шума открывающейся двери. В проеме застыл отец с телефонной трубкой в руках. Даша натянула на лицо улыбку и спрятала влажную салфетку в кармане джинсов. Ее проклятая любовь всему верит! Даже собственным фантазиям! А ещё долготерпит…

— Дашенька, ты опять плакала? — лоб Крылова прочертила напряжённая складка.

— Все в порядке, пап. Мне нужно время. — прошептала не своим голосом.

Крылов прижал ее к себе и погладил по голове. Даша до боли сжала челюсти, чтобы не разрыдаться от его ласки. Она похлопала отца по плечу и отстранилась, сделав вид, что вспомнила о важном деле.

— Он уехал, дочка. Далеко и, надеюсь, надолго. — ласково погладив Дашу по щеке, сказал Крылов. Даша поняла, что речь о Мише — отец избегал называть ее бывшего мужа по имени.

— Вот и хорошо. — Выдавила она, с ужасом понимая, что отец неотрывно смотрит на ее дрожащий подбородок.

— Время — плохой доктор, дочка. Раны заживут, но шрамы всегда будут напоминать о пережитой боли. Надо научиться жить дальше… Знаешь, когда умерла твоя мама…

— Папочка, не надо, прошу тебя. — пролепетала она. — Миша живой, а я… я научусь жить дальше. Обещаю.

Свет встречных фар ослеплял. Накрапывал мелкий дождь, тарабаня по лобовому стеклу. Его монотонный хлесткий стук был созвучен настроению Михаила. Опустошение и ложь… Вот то, что ощущал Миша.

Богатый красивый молодой человек чувствовал себя самым нищим на земле. Вселенная дала ему кусочек счастья, наградив в придачу чудовищным непрощением. Жестоко поиграла, подразнила иллюзией любви. Разве так бывает? Можно ли любить и ненавидеть одновременно? Или любить и принуждать, заставлять? Теперь он сомневался в чувствах Даши: определенно, ее детский каприз мало походил на любовь. Так стоит ли терзаться в таком случае? Пройдёт немного времени, и девушка забудет его и переключится на кого-нибудь другого.

Дождь усилился, заливая стекло холодными струями. Миша пожалел на мгновение, что выехал ночью. Свернул на заправку и, накрыв голову курткой, побежал внутрь здания.

Тяжелые капли наполняли одежду ледяной влагой. Миша снял куртку и заказал кофе, пережидая непогоду в придорожном кафе.

Он смахнул влагу с длинной чёлки и присел за дальний столик. Очнулся, когда симпатичная официантка повторила вопрос третий раз.

— Чёрный, спасибо… С сахаром, — злясь на себя, ответил Миша.

Девушка недвусмысленно наклонилась и протянула меню, демонстрируя декольте. Прежний он, не церемонясь, затащил бы ее в кладовку и драл до дрожи в коленях. Некстати вспомнилась Ангелина, без приглашения явившаяся в его дом. Ещё одна хитрая сучка с благородным намерением спасти Мишу от чар зеленой ведьмы! Только ее спасение оказалось до примитивности предсказуемым.

«Я же знаю, что ты меня хочешь! Вспомни нашу любовь, нашу страсть!» — словно обезумевшая, шептала девушка и прижимала ладони Миши к своим соблазнительным грудям.

«Не унижайся, Ангел, прошу — уходи…» — просил он, не узнавая себя.

«Проклятый импотент! Что она с тобой сделала?» — кричала Ангелина с перекошенным от злости лицом, а потом гладила и жалела Мишу, полагая, что тот отказывается от близости из-за страха перед Дашей.

Снова Даша… Не отпускает ни на секунду… Пропитала каждую клеточку тела, словно яд, забралась в самое нутро, накрепко засела в мозгах.

Зараза, сучка, лживая шантажистка! Сладкая, нежная, словно прозрачный мёд…

«Че-е-е-ерт! С ума сойти можно!» — тяжело вздохнул Миша. Если днём он сомневался в необходимости поездки, то теперь твёрдо удостоверился в том, что поступает правильно.

Окраина Барнаула пестрела небольшими уютными особнячками и деревянными домиками. Миша быстро нашёл дом дедушки. Поездка далась ему тяжело, путая планы монотонным дождем и унылыми мыслями. Выглядел он уставшим, осунувшимся и мечтал поскорее заснуть.

— Данила Иванович? — спросил Миша высокого пожилого мужчину, угадывая в чертах его лица самого себя. Тот вышел из дома, заслышав шум колёс.

— Дедушка, — поправил он и улыбнулся. Миша застыл в нерешительности, как поступить: обнять родственника или держаться поодаль, только дедушка прижал его к себе, как мальчишку, не дожидаясь разрешения.

— Мишенька… — прошептал сдавленно. — Ты же вылитый я! — уже веселее.

— Да, дедушка, вижу. А я всегда винил в своей смазливости Колосовских. Теперь понимаю, что был не прав! — похлопал его по плечу Миша.

— Хорошо, что приехал, я рад… Проходи скорее в дом.

Уютный одноэтажный дом Данилы Ивановича пах деревом и вкусной едой. Дедушка суетился и накрывал на стол, а Миша осматривался. Домик из сруба, небольшой и удобный походил на его собственную дачу.

— Садись, сынок, накормлю тебя. — Дедушка позвал к накрытому столу.

— Ого! Ты сам готовишь или помогает кто-то? — спросил Миша присаживаясь. Горячие бутерброды манили ароматом ветчины и сыра, в большом заварочном чайнике томился травяной чай. Данила Иванович приготовил столько еды и закусок, словно ожидал приезда как минимум пятерых внуков.

— Сам. Люблю готовить. Да и нечем заниматься мне больше. — Вздохнул Данила Иванович, а Миша почувствовал неловкость. Они рассматривали друг друга украдкой, сдерживая чувства. Двое таких далеких и близких человека, оказавшихся заложниками чужой драмы.

Мише многое хотелось спросить у деда, но усталость навалилась чугунной тяжестью, парализуя разум.

— Я покажу тебе комнату, Мишенька, — промолвил дед, а Миша улыбнулся, вспоминая Варвару Степановну, которая называла его только так и никак иначе.

Он проследовал за высоким худощавым мужчиной в модных джинсах и стильном хлопковом джемпере по узкому длинному коридору, увешанному детскими рисунками.

— Дед, да ты модник. Или к моему приезду принарядился? — спросил Миша улыбнувшись. Данила Иванович выпрямился, стряхивая невидимые пылинки с брюк, и отрапортовал:

— Работа обязывает. Разве ты не знал, что я преподаю в детской театральной студии? — Он жестом показал на грамоты и рисунки, украшающие деревянные стены.

У Миши от удивления округлились глаза. Его раздирало надвое желание отдохнуть и узнать о родственнике больше. Данила Иванович, угадав замешательство Миши, завёл его в уютную небольшую комнату в дальнем крыле дома и произнес:

— Успеем поговорить. Отдыхай, сынок.

Дед предусмотрительно расстелил постель и заранее приготовил полотенца, лежащие стопкой на деревянном столе.

Миша зарылся в чистые мягкие подушки и закрыл глаза. Усталость боролась с эмоциональным возбуждением. Он едва привык к появлению отца в своей жизни, как вдруг появился дед. Да ещё какой! Отчего-то Миша не сомневался, что Данила Иванович хороший человек. Сквозь сон он мысленно благодарил отца за идею уехать подальше от… Черт бы побрал ее! Дрянная девчонка, маленькая и лживая упорно представала в фантазиях Миши: в Барнауле, Красноярске, на Луне или у черта на куличках — ему не удавалось вытравить ее образ из головы…

Данила Иванович разбудил Мишу через несколько часов. Он указал жестом на окно, за которым высилась горка из брёвен.

— Тебя ждёт топор! — воскликнул он, хитро прищурившись. — Симпатичные крепкие брёвна жаждут поскорее превратиться в дрова и дровишки! — промолвил дед с театральной интонацией.

— Я не знаю, как это делается… — ответил Миша с досадой. — Готов научиться, если ты покажешь.

Он не хотел, чтобы дедушка посчитал его лентяем и неженкой, поэтому предпочёл скрыть подробности своего избалованного детства. Миша с готовностью пошел за Данилой Ивановичем во двор, с интересом наблюдая за виртуозными взмахами топора в руках деда.

Через пять минут незамысловатых взмахов Миша разогрелся и стянул одежду, обнажая голый мускулистый торс. Как правило, наблюдатели этого зрелища задавали один и тот же вопрос: каким видом спорта он занимается? Но в случае с дедом его не последовало.

Миша остервенело рубил дрова, выплёскивая накопившиеся чувства. Гнев, смятение, злость бурлили в его душе, выжигая болезненную пустоту. Со стороны казалось, что брёвна виноваты во всех его несчастьях. Пот стекал по его груди струйками, щепки летели в разные стороны. Дед наблюдал за происходящим несколько минут, а затем протянул Мише полотенце и произнёс:

— Спасибо, внучок, оставь порцию дровишек на завтра.

Он похлопал Мишу по плечу и позвал в дом.

Михаил устало выдохнул, вытирая пот со лба и груди. Почему же с дедушкой так легко? Он молчит и не лезет в душу, но доброта льётся из него невидимыми лучами, проникает в ноющую пустоту Мишиного сердца.

Выйдя из душа, он уловил аромат еды, доносящийся из кухни. Данила Иванович хлопотал возле плиты. Миша прохаживался по гостиной, осматривая дом деда. Стены украшали черно-белые фотографии молодого Данилы Ивановича с друзьями во время речной прогулки на байдарках. На других кадрах дед запечатлён сидящим верхом на убитом лосе. Заботливо хранимые старые фото в аккуратных деревянных рамочках вмещали, казалось, целую эпоху, десятки судеб и жизней…

— Дед, ты создал уголок памяти. — воскликнул Миша, всматриваясь в изображение маленького отца. — Неужели это отец?

Дедушка отозвался из кухни, не отрываясь от готовки:

— Не угадал, сынок, это твой дед собственной персоной!

Вдруг внимание Миши привлекли до боли знакомые фотографии, лежащие на деревянном стареньком комоде. Если бы не уголок, торчащий из папки, снимки так и остались незамеченными.

На одной из них смешной и взъерошенный Мишенька сидит на высоком табурете возле новогодней елки. А вот он постарше — на чемпионате Европы, во время награждения финалистов. По внезапно повисшему молчанию внука Данила Иванович почувствовал неладное.

— Что за черт… — выругался Миша и застыл, застигнутый дедом врасплох.

Он перебирал фотографии дрожащими руками, цепляя взглядом записи на обороте: «Мишенька в первом классе», «Мише десять лет», «Горжусь моим спортсменом».

— Черт! Ты знал, что я есть? Знал и не хотел меня видеть? — в его взгляде сосредоточилось недоумение.

— Послушай… — возразил дедушка. — Я не посмел вторгаться в твою жизнь, пойми… Берта скрыла от Льва беременность, я узнал, когда тебе исполнилось семь лет.

— Об этом я знаю. А почему потом не приехал? И откуда все эти снимки? — промолвил Миша. Жгучая боль разлилась в его сердце затапливая.

— Какая теперь разница, сынок? Жалел ли я, что не приезжал и не требовал права на общение с тобой? Жалел… — выдохнул он. — Каждый день просыпался с сожалением о потерянном времени, ведь у меня никого нет…

Данила Иванович помешал горящие в камине поленья, скрывая затопившее волнение.

Миша сглотнул горький ком в горле, подошёл и крепко обнял Данилу Ивановича.

— В сожалении нет смысла, дед. Давай жить дальше.