Эпизод одиннадцать. Валенмин

Тетя Флам на свадьбу прийти не смогла, но подарок передала.

Налла стояла перед портретом и не могла отвести взгляд.

Массивная золочёная рама обрамляла холст, на котором масляными красками была запечатлена молодая женщина. Светлые волосы, мягко вьющиеся у висков, такие же, как у самой Наллы. Такие же большие, чуть испуганно-вопрошающие глаза. Тонкая линия губ, готовая вот-вот тронуться в улыбке.

Таймила.

Её мать.

Госпожа Флам рисовала его с того дня, как они с мужем прибыли в их поместье, чтобы получить у дяди Калаэна согласие на работу на заводе тети. И, поздравляя Наллу и Себариана по магическому зеркалу со свадьбой, была очень рада, что успела. Картину дядя Калаэн поставил пока в малой гостиной, а после торжества они планировали забрать портрет в их поместье. Впрочем, можно оставить его и здесь. В гостинной всегда было светло и тихо, и Налла могла приходить, когда бы ей не захотелось.

Она протянула руку и осторожно, кончиками пальцев, провела по нарисованному лицу. Таймила выглядела здесь не старше двадцати. Совсем молодой. Совсем живой.

«Интересно, какой ты была?» — подумала Налла. — «О чём мечтала?»

Вопросов было больше, чем ответов. И некому было на них ответить.

— Тётя Ася переживает, что тебе будет грустно, — тихо сказал Калаэн, стоявший за её спиной.

— Нет, — ответила она, и голос её был спокоен и тёпел. — Мне не грустно. Я люблю… свою маму Тайми. Она была храбрая. Она подарила мне жизнь. Я очень благодарна ей за это. Но… — Налла наконец перевела взгляд на него.

— Но я по ней не скучаю.

Налла снова провела пальцами по холсту. Тайми смотрела на неё чуть насмешливо, с лёгким изгибом брови, который Налла узнавала в собственном отражении каждое утро. Такие же светлые волосы, те же глаза. Но что-то в ней было другое. Мягче, что ли. Уязвимее.

— Я бы, конечно, хотела познакомиться с ней. — она улыбнулась портрету, и в этой улыбке была только тихая, светлая грусть. — Но я не страдаю от того, что её нет. Понимаете, дядя Калаэн?

Калаэн молчал, глядя на бледный профиль племянницы.

— У меня есть целых три мамы, — просто сказала Налла. — Таймила, Йэфа и Аса. Одна подарила мне жизнь, а две другие не спали со мной ночами, когда я была слишком маленькой. А потом, когда мы снова вернулись из деревни, они обе терпели мои выходки и переживали за каждый мой шаг. И ни разу не дали мне усомнится в том, что я любима.

Она говорила это спокойно, без надрыва

— Мне жаль, — сказал он тихо, — что мы не смогли нарисовать портрет Валенмина. Флам сказала, что за столько лет забыла, как он выглядел. С Таймилой было проще, потому что… Цитирую Флам: у вас по дому живая копия ходит!

Налла расмеялась и покачала головой.

Она помолчала, глядя на еще голые ветки деревьев, которые ветер клонил к земле. Потом повернулась к Калаэну, и в её глазах была тихая мудрость, которая появлялась у неё, когда она говорила о чём-то важном.

— Я не знаю, каким он был. Этот человек, который стал моим отцом по крови. И, честно говоря, я не хочу знать. — Она запнулась, подбирая слова. — Я не тоскую по отцу, дядя Калаэн. Я тосковала по мужчине, который был бы рядом. Который защищал бы меня, поддерживал, помогал. Который был бы… опорой.

Она замолчала, и её взгляд упал на большие и сильные руки Калаэна. И она знала, что они будут держать его собственных внуков, не боясь испачкаться или помять мундир.

— А теперь у меня есть такой человек. — Налла подошла к нему и, привстав на цыпочки, поцеловала в щёку. — Спасибо, дядя Калаэн. Я рада,что у вас с тетей все получилось.

Калаэн смотрел на неё, на эту удивительную, тихую девушку, которая выросла, но не ожесточилась. Которая научилась любить, несмотря на то, что не знала, что такое отцовская любовь.

— Ты всегда можешь на меня рассчитывать, Налла, — сказал он, и голос его дрогнул. — Ты моя дочь. Не по крови. Но по духу. И я горжусь тобой.

Налла улыбнулась. Широко, открыто, счастливо.

Аса стояла в дверях, смотрела на них, и её пальцы, лежавшие на косяке, чуть заметно дрожали. Внутри, там, где волчица свернулась клубком и довольно урчала, было тепло. Так тепло, как бывает только дома.

Ночь была тихой. Валенмин сидел у костра, наблюдая, как медленно угасают угли, и думал о задании. Фернух был в своей манере. Кратко и без эмоций: «Сделай так, чтобы младшая из Дельрини в тебя влюбилась».

Валенмин усмехнулся про себя. Девчонка. Сколько ей? Пятнадцать? Тощая, как щепка. Груди почти нет, попы тоже. Вечно спутанные светлые волосы. А еще этот взгляд испуганной лани, который она так старательно прятала. Но личико было симпатичное. Такие лица нравятся мужчинам, которые любят ломать. Он не любил. Ему нравилось, когда женщины в его объятиях наслаждались. На службе у Фернуха с этим былосложно. Лагерь находился вдалеке от города, выбираться часто не получалось. А у него были потребности. Обычно он довольствовался старшими ученицами, которые умели держать язык за зубами. За такое, даже его Фернух бы не пощадил, не смотря на его ценность, как учителя. Правила школы гласили: никакой близости между учителями и учениками.

Но здесь Фернух сам разрешил.

Валенмин удивился. Но не спрашивал зачем. С Фернухом не задавали лишних вопросов.

Таймила сопротивлялась недолго. Валенмин с женщинами был опытен. Знал, как подойти, от каких слов они млели. Знал, как коснуться, чтобы девушка затаила дыхание. Небольшой букет полевых цветов, что сам нарвал на опушке. Сидеть, слушать её рассказы о Каладене и о родовом замке. О мечтах, что она когда-нибудь вернется домой. О матери, чьё лицо она помнила всё хуже. Он жалел её. Или делал вид, что жалеет. Со временем он и сам перестал понимать, где заканчивается игра и начинается правда.

В его жизни было мало тепла. Он попал к легионерам почти мальчишкой. Родители умерли, ему было семнадцать и нужно было выживать. С тех пор он не знал другой жизни, кроме этой — тренировки, задания, кровь, грязные таверны и женщины, которые смотрели сквозь него, даже когда он был внутри них. Таймила смотрела иначе.

Он привязался к ней. Сначала не хотел себе в этом признаваться. Игра есть игра. Но по ночам, когда она засыпала у него на плече, он всё чаще думал о том, чтобы забрать её и уйти. Подальше от Фернуха, от школы, от этого проклятого места, где даже воздух пропитан ложью.

А потом он услышал обрывок разговора, подслушанный у дверей кабинета Фернуха. Дельрини имели права на трон Каладена. Если волчицы проснутся, Фернух сможет доказать их родство. Свергнуть Васпера и посадить на трон своих марионеток. А если нет… у него был и запасной план. Волчицы пробуждаться упрямо не хотели, и Валенмин догадывался, что дело в рабском заклятии. Но если родится дитя… Фернух воспитает его, как своего. И уже не нужно рабское заклятие. Дитя будет считать его своим дедом и слушаться во всем. Валенмин тогда замер, прижавшись спиной к холодной стене. Фернух играл в долгую, и он, Валенмин, был всего лишь инструментом в этой партии. Жеребцом, которого пустили к кобыле.

Его скрутило от ярости. Но виду он не подал.

Когда Таймила сказала, что беременна, он смотрел на её испуганное, сияющее лицо и чувствовал, как зубы скрипят от бешенства. Это был его ребёнок. Ребёнок, который, возможно, унаследует права на трон Каладена. А он? Он останется здесь. Или, если повезёт, получит мешок золота и благословение Фернуха на новое задание.

Сделал дело и свободен?

Нет.

Валенмин решил, что поторгуется.

Он знал, что старшая нашла способ снять рабское заклятие. Через бывших товарищей он смог бы выйти на герцога ван Дорена. О! Он отлично знал, что герцог искал девочек. Не по доброте душевной, нет. По слухам, он был готов на всё, чтобы уничтожить Фернуха. Валенмин собирал информацию, осторожно, по крупицам. Старый герцог был могущественным союзником. И он мог помочь ему посадить Тайми на трон. А Аса… А что Аса? От нее можно и избавится. Ну поплачет Таймила день или два. И успокоится. У нее уже будет своя семья.

План созревал постепенно. Они сбегут из лагеря втроем. Старшенькая из сестер пока была нужна. Аса за Тайми кому угодно глотку перережет, и это стоило использовать. Потом Таймила родит. И они подадутся к ван Дорену, в Ростерию. А там он сможет убедить Асу, что единственный способ защитить Таймилу и ребенка от Фернуха — сесть на трон Каладена. Она уберет короля. А потом Валенмин уберет ее.

Он не думал о том, как Фернух отреагирует на предательство. Не думал о том, что мекеши могут пойти по следу. Он думал только о том, что больше не хочет быть пешкой.

Таймила верила ему. Любила. Это было её проклятием и её силой. Она верила, что они сбегут, что начнут новую жизнь, что их ребёнок вырастет свободным. И он поддерживал эту веру, подкармливал её, лелеял, потому что она была ему нужна. Таймила, с её доверчивостью и преданностью, была ключом к его свободе.

Но Фернух был Фернухом.

Их выследили. Таймила стояла, сжимая его руку, и ше"Ты с нами?"

Он кивнул. «Отведу погоню и приду. Сделаю крюк. А вы спрячьтесь. Аса, сделай все, чтобы они не пострадали»

Аса кивнула.

Даура и Черад нагнали его за час. Засвистели стрелы, закричали люди. Он стоял на коленях, надеясь купить себе жизнь. Челюсть болела, пальцы жгло огнем, когда Черад загонял под ногти иглы.

Он предал ее. В надежде что выживет.

Но предателей Фернух не прощал. Он закрыл глаза и увидел её лицо. Таймилы. Её голос: «Ты с нами?»

Уже не с ними.

Он не жалел. Жалость — это роскошь, которую он не мог себе позволить. Но сейчас думал о том, что, может быть, всё могло сложиться иначе.

Может быть.

Но он никогда не узнает. Но в последние минуты мечтал, чтобы его ребенок выжил и прожил куда лучшую жизнь, чем они.

Последнее, что он ощутил — как кинжал полоснул по горлу. А потом все провалилось во тьму.