Эпизод шесть. Пробуждение

Крик разбудил её среди ночи.

Аса села на кровати, хватая ртом воздух, не понимая, где находится. Вокруг была темнота, только луна светила в маленькое, затянутое пузырчатой плёнкой окно, выхватывая из мрака очертания старой, покосившейся мебели.

Она выдохнула, проводя дрожащей рукой по лицу. Лоб был горячим, влажным от пота, и кожа горела, будто её ошпарили кипятком. Рядом, в большой плетёной корзине, укрытые старыми одеялами, спали близнецы. Их дыхание было ровным, спокойным. Аса прислушалась. Налла спала в соседней комнате, на своей кровати.

«Приснилось», — подумала она, откидываясь на подушку. — «Просто приснилось».

Она закрыла глаза, пытаясь вспомнить, что именно её разбудило. Какой-то звук… Или не звук. Ощущение. Словно кто-то позвал её. Изнутри.

Сон не возвращался.

Аса лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как тело наполняется странной, незнакомой тяжестью. Кости ныли, мышцы тянуло, будто она провела несколько часов на тренировке. Она попыталась пошевелить рукой. Движение далось с трудом, словно конечности налились свинцом.

«Простуда», — решила она, кутаясь в одеяло.

Она вспомнила, как отправилась вчера в прилесок, набрать грибов, а после заскочила к Лансу, дровосеку, чтобы разжится дровами. Промокла, замёрзла, но это было единственные два часа, когда дети спали все вместе.

Аса попыталась согреться, свернувшись клубком, но жар не проходил. Он поднимался изнутри, горячий, пульсирующий, и она чувствовала, как он растекается по венам, заполняет каждую клетку, каждую косточку.

Аса прикинула, сколько у нее осталось от денег, присланных Орларом. При экономном использовании, хватит еще месяца на два. А потом придется снова брать от Калаэна задания, если она хотела вернутся в город, открыть лавку и выкупить земли у графа. Дедобещал за детьми приглядеть.

«Ничего», — сказала она себе. — «Перетерплю. А утром к лекарю за зельем».

Она умела терпеть.

Утром она не смогла встать.

Ноги не слушались, руки дрожали, и когда она попыталась приподняться на локтях, мир перед глазами поплыл, закружился, и её вырвало прямо на пол.

Налла, спавшая в соседней комнате, прибежала на звук. Её светлые волосы, спутанные после сна, торчали в разные стороны, а глаза были широко раскрыты от страха.

— Ама! — она подбежала к кровати, попыталась убрать пряди с лица Асы. — Ама, то с тосой?

Аса хотела ответить, сказать, что всё в порядке, что это просто простуда, но губы не слушались. Только чёрная, липкая темнота поднялась откуда-то из глубины и накрыла её с головой.

Старая Эда, вошедшая в комнату с миской горячей воды и чистыми тряпками, остановилась на пороге и нахмурилась.

Аса лежала на кровати, раскинув руки, и её лицо было белым, как та льняная простыня, которой она укрывалась. Глаза запали, губы потрескались, и она дышала тяжело, прерывисто, будто каждое движение лёгких давалось с трудом.

— Дед, — Эда повернулась к мужу, который маячил за её спиной. — Беги к лекарю. Срочно. Скажи, что у Асы жар и она без сознания. И захвати зелье от простуды, у травницы в деревне есть. Самое сильное.

Дед кивнул и, кряхтя, зашаркал к выходу.

Эда подошла к кровати, нащупала руку Асы, прижалась пальцами к запястью. Пульс был частым, слабым.

— Налла, — позвала она, не оборачиваясь. — Одевайся. Вы все пока переезжаете к нам. Ненадолго.

— Нет, я не ую.

— Не спорь, девочка. — Эда повернулась, и её лицо, обычно такое доброе, сейчас было серьезным. — Тётя заболела. Может, простуда, а может, и что похуже. Вам нельзя здесь оставаться. Особенно близнецам. Они и так слабые. Если заболеют, мы не вытащим.

Налла прикусила губу, сдерживая слёзы. Посмотрела на тётю, на её бледное, безжизненное лицо, на руки, которые мелко дрожали поверх одеяла. Кивнула и, молча, начала начала одеваться.

Лекарь пришёл к вечеру.

Старый, сутулый мужчина с мясистым носом и вечно слезящимися глазами, он долго щупал пульс Асы, заглядывал под веки, слушал дыхание. Потом покачал головой и выпрямился, массируя поясницу.

— Жар сильный, — сказал он, собирая свои инструменты в потрёпанный саквояж. — Похоже на воспаление лёгких. Или на что-то ещё. Я дам зелье, будете поить каждый час. Если завтра не полегчает… — он развёл руками, не договорив.

Эда молча взяла пузырёк с мутной жидкостью и кивнула. Проводила лекаря до двери, сунула ему в руку несколько монет и вернулась к кровати.

Аса металась в бреду. Её лицо раскраснелось, на лбу выступили капельки пота, и губы беззвучно шевелились. Иногда её пальцы дёргались, складываясь в жесты, которые Эда не понимала.

— Держись, милая, — прошептала старуха, вытирая лоб Асы влажной тряпкой. — Держись.

Ночь выдалась тяжёлой.

Аса металась, рот открывался в беззвучном крике. Эда, сидевшая у кровати в старом, продавленном кресле, подскакивала каждый раз, когда дыхание больной становилось слишком хриплым. Жар не спадал, и зелье, которое старуха вливала в пересохшие губы, вытекало обратно, окрашивая подушку мутными, бледно-зелёными пятнами.

Она уже давно поняла, что это не простуда. Нечто иное.

— Не умирай, — шептала Эда, сжимая горячую, сухую руку Асы. — Ты не имеешь права умирать. У тебя дети. Четверо детей, Аса. Ты слышишь? Им нужна мать.

Аса не слышала. Или слышала, но не могла ответить.

Внутри неё, где-то глубоко, в самом основании позвоночника, разгорался огонь.

Он не был похож на жар, который поднимался к голове, мутил сознание, заставлял видеть то, чего не было. Это был другой огонь. Холодный. Древний. Он просыпался, и Аса, даже в бреду, чувствовала его.

Волчица.

Та, что спала в ней так долго. Замерла, затаилась, придавленная заклятием Фернуха. И теперь, когда последние звенья рабской магии разлетелись в прах, она поднималась.

И это было больно.

Аса чувствовала, как кости перестраиваются, как мышцы рвутся и срастаются заново, как кожа горит, покрываясь невидимой шерстью, которая проступала и исчезала, не в силах закрепиться. Тело не понимало, что с ним происходит. Организм, привыкший к подавлению, к контролю, к тому, что его истинную природу нужно скрывать, бунтовал.

Сначала жар — огонь, пожирающий изнутри.

Потом холод — ледяной, пробирающий до костей, заставляющий зубы стучать.

Потом снова жар.

Аса металась, и ей казалось, что она умирает. Что родовая боль была пустяком, по сравнению с тем, что происходило сейчас. Что тело, которое пережило пытки, рабство, роды, предательства, наконец, сдаётся. Что волчица, проснувшись, сожрёт её изнутри, оставив только пустую оболочку.

«Нет», — прошептал кто-то внутри.

Голос был тихим, чужим, но в то же время таким родным, будто она слышала его всегда, просто не прислушивалась.

«Я не причиню тебе вреда. Мы нужны друг другу. Мы нужны щенкам. Еще немного. Потерпи еще немного».

Аса всхлипнула, сжала простыню в кулаки, и сквозь пелену бреда, сквозь боль и страх, пробилась одна-единственная мысль:

«Налла. Эд. Роуди. Нефа».

Она не может умереть. Не сейчас. Не когда они так малы. Не когда они нуждаются в ней.

Утром жар спал.

Эда, дремавшая в кресле, открыла глаза, когда почувствовала, что рука Асы, которую она сжимала всю ночь, стала холоднее. Она встрепенулась, приложила ладонь к её лбу. Кожа была влажной, но уже не горела.

— Аса? — позвала она тихо. — Ты слышишь меня?

Веки Асы дрогнули. Она медленно открыла глаза.

Взгляд был мутным, отсутствующим, но в нём уже не было того животного, предсмертного ужаса, который пугал Эду всю ночь. Просто усталость. Бесконечная, выматывающая усталость.

«Пить», — одними губами прошептала Аса.

Эда поднесла к её губам кружку с водой, поддерживая голову. Аса пила жадно, захлёбываясь, и старуха, шепча успокаивающие слова, гладила её по плечу.

— Всё, — сказала она, когда Аса напилась. — Всё, милая. Теперь всё будет хорошо.

Аса закрыла глаза. Она чувствовала, как внутри неё, на самом дне, где только что бушевал огонь, теперь было тихо. Волчица затихла, свернулась клубком и положила морду на лапы.

«Ну вот и все. Я здесь», — прошептал голос внутри.

Аса выдохнула и провалилась в глубокий, целительный сон.

Через три дня она встала с постели.

Ноги дрожали, руки не слушались, и перед глазами всё плыло, но она стояла. Сама. Эда, зашедшая в комнату с миской горячего бульона, замерла на пороге, увидев её.

— Ты чего, сумасшедшая⁈ — воскликнула старуха, бросаясь к ней. — Ложись немедленно! Тебе нельзя…

«Надо», — одними губами сказала Аса.

Она сделала шаг. Второй. Третий.

Ноги подкосились, и она рухнула бы на пол, если бы Эда не подхватила её, не усадила обратно на кровать.

«Дети», — прошептала Аса в панике. — «Где дети?»

— У нас, — ответила старуха, поправляя одеяло. — Живы, здоровы. Налла с ними. Не волнуйся.

Аса смотрела на неё долго. Потом её рука, всё ещё дрожащая, поднялась и сложилась в жест, который Эда не поняла.

— Что? — спросила старуха.

Аса повторила. Медленнее. Терпеливее.

«Спасибо».

Эда прочитала жест, и её лицо, изрезанное сетью мелких морщин, расплылось в улыбке.

— Не за что, милая. Не за что.

Она подала Асе кружку с травяным чаем, и та, приняв её дрожащими пальцами, сделала маленький глоток.

Внутри, там, где волчица заворочалась, перекладывая лапы, было тепло. Почти уютно.

Аса посмотрела в окно. За стеклом опадали осенние листья, и в его медленном, безмолвном танце было что-то успокаивающее.

«Ты справилась», — прошептал голос внутри.

«Мы справились», — поправила она мысленно.

И уголки её губ дрогнули в улыбке.