Глава 3

Итак. Мозги — зачёт. Причём это из той серии, что называют мозг Макиавелли — такой вот хитро вымученный, с выворотом и перезаворотом. Многослойный, как пирог. Понимаешь одно, а он уже на три хода вперёд просчитал и ловушку расставил. Улыбается — и не видно, что за этой улыбкой. Это и интересно. Скучно, когда всё просто и прозрачно, как стакан воды.

Часто пытается в «своего» играть — в меру того, что позволяет ситуация. То есть, когда это ему выгодно и только тогда, когда ему это выгодно. Может обнять за плечи — тёпло, по-хозяйски, — назвать малышкой, спросить, как дела, с этой теплотой в голосе. Но только если нужно что-то получить или произвести впечатление на кого-то. В других случаях может такого «короля» включить, что прям и не подходи. Лицо каменеет, голос становится холодным, почти механическим, воздух вокруг него словно замерзает на градус-другой. Интересненько.

В шахматы тоже играем с ним. Сидим за резной доской из карельской берёзы, фигуры тяжёлые, мраморные, приятно холодят ладонь — я беру фигуру и несколько секунд просто держу её, ощущая вес. Тишина в кабинете — глубокая, почти осязаемая, — только тиканье старинных часов на стене и негромкое постукивание фигур о доску. Запах кабинета: дерево, старая кожа кресел, тот самый его одеколон, едва уловимый. И знаете что — не всегда я выигрываю. Вижу, как он обдумывает ходы, как хмурится, как в глазах появляется этот хищный блеск, когда он видит выигрышную комбинацию. Или наоборот — как вам будет угодно. Иногда я специально даю ему выиграть — чувствую, что сегодня ему это нужно, что он на грани, и поражение может взорвать этот хрупкий баланс между нами.

***

Этого его партнёра — Дениску, видела уже который раз. Сидели в ресторане — в одном из тех, где меню без цен, а официанты двигаются бесшумно, как тени, и единственный звук — это тихая музыка где-то в глубине зала. Папик читал договор — я видела, как его глаза бегают по строчкам, как он прищуривается на особо важных местах. Естественно, я туда успела заглянуть — с расстояния, благо зрение хорошее. Разглядела цифры, условия, подписи — запоминаю быстро, это тоже навык.

Это чудо юдо с пруда было одето как… Даже трудно сказать как — кому он подражал? Чикагским бандитам 60-х годов? Или кому? Костюм в полоску, явно дорогой, но сидел как-то неправильно, будто с чужого плеча — плечи топорщились, полы расходились. Галстук яркий, кричащий, с золотым зажимом размером с грецкий орех. Запонки блестели, отражая свет люстры. Слишком много. Слишком кричаще. Тот, кто пытается доказать свою значимость внешним видом, обычно компенсирует этим что-то другое. Это я точно говорю.

Вообще стиль был трудно понятен — ну типа выпендрёж во всём, чем только можно. Разговор, как из подворотни. Грубый, с этим особым жаргоном, который я слышала только в фильмах про девяностые. Милок — из какой же подворотни ты выполз? Но как выполз, так пополз прям хорошо! Раз с Мишей дела имел, значит, деньги есть, связи есть, крыша надёжная.

Смотрел он на меня уже который раз нескромно. Взгляд скользил по телу медленно, оценивающе, будто раздевал и примеривал одновременно. Задерживался на декольте, опускался ниже, возвращался к лицу. Меня это нервировало — кожа буквально ощущала этот взгляд, и ощущение было неприятным, как что-то липкое. Чувствовала себя товаром на витрине. Хотелось прикрыться, но нельзя было показывать слабость. Хотя всегда был с новой… девочкой. Каждый раз другая — блондинка, брюнетка, рыжая. Длинноногие, с накачанными губами, в платьях, которые оставляли мало места для воображения. Сменные куклы.

Девочка его направилась в уборную, так сказать, я тоже решила пойти — может, что узнаю у голубушки. Хотя надежды мало — но вдруг. Встала, почувствовала, как каблуки стучат по мраморному полу — чёткий, звонкий звук в тишине ресторана, — как шёлк платья скользит по бёдрам при каждом шаге.

И стоим вот мы перед зеркалом, носики, блин, пудрим. Свет в дамской комнате мягкий, льстивый, пахнет дорогими духами и освежителем воздуха с нотами пиона — такой сладкий, почти приторный коктейль. Зеркало во всю стену отражает нас обеих — я в изумрудном платье, она в чём-то светло-персиковом и обтягивающем. Бросаю взгляд — хорошенькая. Молодая. Неопытная — это видно по тому, как держится, по тому, как смотрит в зеркало.

И я такая вся приторная, начинаю, натягивая улыбку пошире:

— Как тебе идёт это облегающее платье! — выдыхаю с придыханием. — Я вот тоже думаю такое взять, но пока не решилась. — Это типа был комплимент её фигуре, если она конечно это правильно поняла.

Она тут же ответила, где она его купила. Голос относительно низкий. Назвала бутик, цену, дизайнера. Здорово. Практичная. Или просто привыкла хвастаться покупками.

— А ты давно с Денисом Валерьевичем встречаешься? — Произношу имя с подчёркнутым уважением, немного наклоняюсь к ней, как будто делюсь секретом. На слове «встречаешься» её глаза округлились — я видела это в зеркале, как зрачки расширились на долю секунды. Ну да — трахаешься — более точное определение, но я же культурная девочка.

— Второй раз, — как-то даже немного смутившись, ответила она. Румянец проступил на щеках, явно не от румян. Голос чуть дрогнул. Вообще какая-то начинающая. Неопытная. Но зато миленькая — большие карие глаза, правильные черты лица, кожа персикового цвета. Провал — она скорей всего ничего не знает. Наверное, вообще первый раз с таким типом связалась.

— Мне показалось, что Денис Валерьевич с юга? — Закинула удочку я, вроде бы между делом, поправляя локон волос.

— Мне кажется, с Волгодонска, — ого, девочка гораздо внимательнее, чем можно было предположить вначале. Значит, слушает, запоминает.

И тут это чудо юдо вваливается в женский туалет. Дверь распахнулась так резко, что ударилась о стену с глухим стуком, от которого мы обе вздрогнули — я это почувствовала, как вибрацию, которая прошла по телу снизу вверх. Наверное, подумал, что трансгендерные туалеты уже ввели. Да вроде же не собирались. Стоит, широко расставив ноги, руки в карманах, ухмыляется. Я, как бы смущаясь, говорю, опуская глаза:

— Так вроде это женский туалет… — Ух ты, блять, какая я скромная. Голос сделала тише, немного неуверенный.

Дальше следует пассаж в его репертуаре:

— А я в мужском не трахаюсь, — Голос грубый, с хрипотцой. Кстати, интересно — почему? И смотрит почему-то на меня. Прямо в глаза, не моргая, с этой наглой ухмылкой. А я, блять, трахаюсь нон-стоп в туалетах. Видимо, у меня на лбу написано. Он, наверное, думал — мы тут уже и трусы поснимали, его ждём, с распростёртыми объятиями.

А дальше вообще перлы:

— В рот или в жопу? — Вопрос прозвучал так буднично, будто он спрашивал, какой кофе я предпочитаю. Предложение, которое не даёт возможности свободного выбора. Классический ультиматум. Ну да ладно, надо уже оставлять их здесь, пока руки не начал распускать.

— А ты на стреме постой, если трахаться не будешь! — Кричит он мне в спину, когда я уже разворачиваюсь к двери. Голос громкий, резкий — от него хочется пригнуться. Ага, сейчас шнурки поглажу.

Вернулась к папику — ноги несли сами, каблуки отбивали быстрый ритм, в ушах ещё стоял этот голос. Села рядом, разгладила платье, взяла себя в руки. Он на меня посмотрел как-то с интересом. Брови приподнял, в глазах мелькнуло любопытство, смешанное с чем-то ещё — подозрением? Ревностью?

— What?! — Я иногда перехожу на английский — ну так, когда по-русски уже нет слов. И глазки у меня такие круглые и невинные. Изображаю полное непонимание, что могло произойти.

— А что вы там делали? — Уточнил Миша. Голос ровный, но я слышу напряжение в нём, как натянутую струну — ещё не рвётся, но вот-вот.

— Мы? — Показывая на себя, уточнила я. Пальцем ткнула в грудь, наклонила голову. Ого, наверное, нафантазировал уже себе. Было бы интересно даже узнать, что конкретно. Наверное, целую порнографическую сцену в голове прокрутил.

— Ну да, — Решил не спрыгивать с темы Миша. Смотрит прямо на меня, не отводя взгляда. Ждёт.