Глава 1. Матвей

Было время, когда я позволял себе выдохнуть. Редко, дозированно, почти по графику. Не сорваться в штопор, а просто выпить. Без подвигов, как у Кима, но так, чтоб дыхание выровнять. Посидеть с младшим Мечниковым — за бухлишком и трескотнёй, до того как у него фляга свиснет и он пустится фестивалить. Иногда снимал девчонку на ночь — такую, чтоб без продвижений и обязательств. Конечно, если был не сильно заёбан на тренировках.

Два дня в неделю — формальный отдых, остальное время расписано по циклам и людям. Разные тренеры, разные спарринг-партнёры, разные задачи. Ударка: бокс и муай-тай. Борьба: грэпплинг и бжж. Силовые — не для «массы», а чтобы хватало дыхания и ног на все раунды. Кому-то в дни активного восстановления позволяли растяжку и прогулки, мне Константиныч выдавал бег по пересечёнке — без скидок и разговоров, как будто усталость существовала для кого угодно, только не для меня.

Тот вечер, когда я видел Жвачку в последний раз, должен был быть моим заслуженным отдыхом. В принципе, таким он и являлся.

Ровно до момента, пока я не решил, что можно расслабиться ещё больше обычного. Потому что показалось — режим перестал дышать в затылок. Завтра выходной — расслабляем булки.

Ага, десять раз — появилась она.

Сцену помню до мелочей. Ким, сука, мгновенно испаряется, оставляя меня разбираться в одного. Я чешу затылок, на ходу вылепливая извинения девчонке, которую планировал сегодня «выгулять», обещаю вернуться через полчаса — максимум. Мол, сейчас отвезу домой малую прилипалу, сдам её старшим под подпись и продолжим наше общение в более «выгулочной» атмосфере.

— Мот, а кто это? — спрашивает Оксана. Или Оля. Не суть.

Красивая, ухоженная, с надутыми губами и взглядом, который сразу оценивает конкуренцию. Будь я послабее — её обиженная мина сработала бы. Но вместо этого я просто держу мелкую под локоть, как проблему, которую надо срочно убрать.

— Да так. Никто. Просто младшая сестра друга.

— Ну не твоя же. Оставь её. Поехали ко мне… — тянет она, слишком уверенно зная, какой эффект производит. — Поехали ко мне… Хочу тебя, Аристов.

Я вздыхаю.

— Ей шестнадцать. Её дед — мой тренер, он с меня десять шкур сдерёт. Подожди здесь. Закажи себе что хочешь.

Закинув деньги на стол, а источник головной боли под мышку, я стартанул на выход. План был прост: избавиться от липучки, вернуться и продолжить вечер так, как он задумывался. План, как выяснилось, был говно.

Не понимаю почему, но весь наш разговор отложился на подкорке слово в слово. Стоит вспомнить — и я снова там. В том коридоре, с липким светом и её тонким запястьем у меня в руке.

— Ай, Матвей, ты мне руку сейчас сломаешь! — пищит под боком малая.

— Я тебе сейчас не только руку сломаю, — огрызаюсь, не сбавляя шага. Угроза, конечно, для красного словца, но звучит убедительно. — Какого хрена ты вообще приперлась? И ещё в таком виде!

Не знаю почему, но помню всё до деталей: топик, который по задумке должен был быть платьем; шпильки выше её самооценки — а она у неё, между прочим, и так нихрена не маленькая; боевой раскрас, будто она собралась на ритуальный танец племени «ирокезов».

Сначала меня это даже рассмешило. Потом накрыла злость — потому что слишком много шакальих глаз на неё пялилось. Эта мелкая беда — ходячая проблема. К тому моменту она уже порядком задолбала делать всё «в моменте», не думая о последствиях, стабильно полагаясь на нас с Кимом как на службу спасения.

— Что это за пиздец? На кого ты похожа?

— А что не так? Полклуба так выглядит! Даже твоя мымра!

— Ша. «Мымре», в отличие от тебя, есть что туда положить, — кидаю колкость с прямым намёком на грудь. Вернее, на её отсутствие.

Интересно, сейчас она такая же бесячая плоскодонка с ветром в голове, как тогда?

— Да пошёл ты, — она дёргает руку, но только усугубляет ситуацию. Я сжимаю крепче — потерять её в толпе точно не входит в мои планы.

— Заткнись и пакуй задницу в тачку. Весь вечер обломала.

Хотя, если честно, это было сказано исключительно для неё. Напиться я не успел и не собирался. Режим — и всё такое. Больше сотки вискаря — моё личное табу, и тогда, и сейчас.

Вообще Мечникова — та ещё упёртая коза. Слёзы текут, а она их яростно стирает, будто это вопрос принципа. Лишь бы я не заметил. Но я замечаю — в отражении стекла, уже выезжая со стоянки.

— Всё, не дуйся, мелочь. Дорастёшь ты ещё до клубов…

Какие там шоколадки с водой — ей куда интереснее пачка «Durex». Её дыхание стало рваным, слишком частым, будто воздуха внезапно не хватило. Я тогда даже мельком подумал, что у неё того глядишь приступ случится. Сейчас понимаю — не приступ. Осознание. Для неё это было не про латекс. Это было про меня.

И если до этого я считал, что вечер идёт под откос, то с той секунды он полетел в пизду без тормозной системы и подушек безопасности.

Тогда я ещё не умел быстро распознавать такие моменты. Сейчас бы развернулся, вышел бы из машины, остудился, дав себе продых. Тогда — просто раздражался. Потому что всё шло не так, как мне хотелось, юношеский максимализм только что из жопы не сыпался. Сейчас я это готов признать. Тогда — ни за что.

— Это что? — она тычет в упаковку так, будто реально не понимает, что я держу в руках.

Я смеюсь. Грубо. Не потому что смешно — потому что проще отшутиться, чем признать, что ситуация становится опасно непонятной.

— Нос не дорос, — бросаю, не глядя. — Подрастёшь — узнаешь, чем взрослые дяди и тёти после клубов занимаются.

Сейчас я отчётливо вижу, как это прозвучало. Тогда — нет. Тогда я был уверен, что ставлю границу. На деле — просто трясу её перед самым носом.

Она молчит. Смотрит в одну точку, пытаясь дышать ровнее. И это, пожалуй, был первый момент, когда мне стоило насторожиться. Но я, как водится, проехал мимо стоп-сигналов.

— Ты к ней вернёшься? — спрашивает тихо. Слишком тихо.

Я щёлкаю её по носу — жест автоматический, привычный, почти братский. Самое тупое, что можно было сделать в тот момент.

— Не твоё дело, малая.

И тут всё. Вагон съехал с рельс.

— Матвей… я тоже могу. Зачем тебе эта старуха?

Я ещё пытаюсь понять своим воспалённым в хлам мозгом, что она вообще имеет в виду, как она добивает:

— Я… я люблю тебя, Мо, и хочу, чтоб ты был моим первым мужчиной.

Пиздец.

Нет, правда. Пиздец — это мягко сказано. Из меня будто вышибает воздух, в голове что-то хлопается, повреждая зрительный нерв: по-другому кратковременную темноту в глазах объяснить не могу.

Сейчас я понимаю, что в тот момент у неё внутри уже всё было решено. Тогда — я просто не сразу понял, что именно она сказала. Мозг тупо завис, как перегретый ноут.

Я — двухметровый лось, ощущающий себя взрослым мужиком, спортсмен, привыкший получать в бубен регулярно, — оказался к этому совершенно не готов.

Пока я пытался собрать себя обратно, она перегнулась через консоль. Маленькие, мокрые ладони легли мне на лицо — неловко, неумело, по-детски. И она поцеловала меня.

Сейчас, если прокрутить это назад, я чётко понимаю: это был не поцелуй. Это была попытка уцепиться. За меня. За образ. За фантазию, которую она носила в себе чёрт знает сколько.

Тогда же я отреагировал на автомате.

Резко отстранился и наорал:

— Ты совсем ебнулась?! — рявкнул так, что приборка задребезжала. — Ты что несёшь вообще? Какая любовь? Какой секс? Ты мелкая, блядь! Я тебе на прошлый Новый год Барби под ёлку паковал!

Жёстко? Да.

Перебор? Скорее всего. И про Барби я утрировал.

Но в тот момент меня реально переклинило. Потому что это уже было не про неловкость — это было про черту, которую нельзя пересекать ни при каких обстоятельствах.

— Пожалуйста, Матвей… — она тянется снова, голос дрожит. — Я не могу больше смотреть, как эти шлюхи об тебя трутся…

И да, сейчас я могу сколько угодно рассуждать о формулировках, тоне и последствиях. Тогда я просто хотел это остановить. Любой ценой. Быстро. Навсегда.

— Слушай сюда, — говорю жёстко, без интонаций. — Я нянчусь с тобой только из уважения к твоему деду. И потому что ты — сестра моего друга. Всё. Ты меня достала. Вечно под ногами, как жвачка к подошве прилипшая.

Я не смотрел на неё, но и без этого знал — там крах.

Знал, что ломаю.

Знал, что будет больно.

— Сейчас я везу тебя домой. И чтоб я тебя рядом в радиусе десяти метров не видел. Ясно? О разговоре — никому. Считай, вытянула счастливый билет. Но если попадёшься мне в радиусе десяти метров — расскажу всем. И начну, пожалуй, с деда.

Она больше не спорила. Только шмыгала носом и отвернулась к окну.

Ситуация, конечно, неприятная. Меньше всего на свете я хотел бы быть козлом, из-за которого разобьётся её сердце. В конце концов, она была для меня ребёнком, слёзы которого я оберегал всё её детство как нечто ценное.

У резных ворот дома Мечниковых я затормозил и просто ждал, пока она выйдет. Терпеливо. Молча.

Потом всё же взял под локоть — каблуки вязли в гравии, и пару раз пришлось ловить, чтобы не грохнулась.

Она остановилась у крыльца и посмотрела на меня.

Своими этими синими океанами. Так, как смотрят не на кумира.

Мне стало не по себе. Реально. Захотелось даже помыться.

— Можно вопрос? — спросила она, уже зная, что я не откажу.

— Валяй.

— Если бы не возраст… я могла бы тебе понравиться?

Ответ у меня был готов сразу.

Нет.

Но я его не сказал.

— Да, — соврал. Спокойно. Почти равнодушно.

Сейчас понимаю: это была ошибка. Маленькая, но добивающая.

В дверях появилась тётя Настя. Ахнула, схватилась за сердце, окинула Мирославу взглядом и выдала всё то же самое, что крутилось у меня в голове, только мягче и по-женски. Без злости, но с разочарованием.

— Немедленно наверх. В свою комнату.

Мирослава исчезла на лестнице, сверкая пятками, даже не обернувшись.

Тётя Настя повернулась ко мне уже другой — тёплой, привычной.

— Спасибо, Матвей. Проходи, чай попьём…

— Нет, тёть Насть. Я поеду. Меня ждут.

Я обнял её, поцеловал в щёку — женщину, которую действительно любил, как родную мать, — и вышел. Без суеты, но быстро.

В темпе Жвачки — только строго в противоположном направлении.

Тогда я был уверен, что всё сделал правильно.

Сейчас я просто знаю: именно в тот вечер что-то было сломано. И, что хуже, что-то утеряно. Не сразу заметно. Не громко. Но навсегда.