Глава 11. Мирослава

Выхожу из-под колосников — и сцена будто распахивается мне навстречу. Пустой зал, тёмные ряды кресел, запах пыли от декораций, свет от рабочих прожекторов — слишком яркий, до мерцающих вспышек в глазах. Здесь не спрятаться. Здесь каждое движение видно — до нервного тика в уголке глаза.

Коллеги сбиваются ближе к авансцене: кто разминает плечи, кто перебирает связку в голове, кто тараторит без остановки, пытаясь унять волнение. Партии сегодня тяжёлые — всех потряхивает.

Едва успеваю подойти к своей отметке на полу, как Савелий — мажористый придурок, у которого «во лбу звезда сияет», — стоящий чуть поодаль, резко издаёт фыркающий звук и давится воздухом.

— Да я не понял… это кто вообще? Мы что, сегодня платный вход устроили?

Голос рикошетом уходит под своды сцены. Рефлекторно следую за направлением его взгляда. И нервно закусываю губы. В полуосвещённом первом ряду сидят трое мужчин, которых невозможно спутать ни с одним типом зрителя: широкие плечи, плотная посадка корпуса, та самая «пружина» в осанке, взгляд, который не скользит — фиксирует, оценивая траекторию и амплитуду удара. А главное — ощущение, которое они порождают. Даже болтливые кордебалетные девочки стихли, стоило их взглядам зацепиться за этих троих.

Илья Баранович. Лёха Уваров. И — третий, отодвинувшийся в полутень, — Матвей.

Засмотревшись, раскусываю губу в кровь, будто уткнулась в невидимый барьер. Какого лешего они здесь в таком составе?! Или это результат моей игры для Мо был расценён неверно и дал нежеланные ростки?

Сердце, ещё секунду назад бьющее ровным репетиционным ритмом, делает сбой — ударяя мимо такта. За спиной начинают шептаться девчонки, не предполагающие, что эта троица куда ближе ко мне, чем кто-либо может предположить:

— Ты глянь… какие… — вздыхает Лия.

— Мамочки… вот это парни… — подхватывает Аллочка.

— Слышала, как Савелий сказал Пашке, — вполголоса тараторит Вика — моя дублёрша и человек, чьё «Викуся» вызывает у меня зубной скрежет. — Это профики ММА. Ух… хотела бы я, чтоб кто-нибудь из них приударил за мной.

— А что они тут забыли? — подключается ещё одна, кажется, Альбина (но не факт).

— Может, выбирают, к кому цветы на премьеру нести? — мечтательно пропевает Аллочка.

— Ага, держи карман шире. Скорее — кого уронить после спектакля к себе в постель, — обрывает Майя — тёзка моего объекта преклонения, земля ей пухом.

Савелий, подхватывая волну переглядываний, с неприятной улыбкой:

— Ох, эти ваши бойцы… золотая молодёжь. Там такой прайс на бой и рекламные контракты, что нам тут всем хором плясать до пенсии. Хотя… — он делает паузу, мерзко скалится. — Те, кто подпольно дерутся, поднимают больше. Там вообще другие цифры.

Слово «подпольно» он произносит с нарочитым весом — так, чтобы ни у кого не осталось сомнений: Савелий говорит не понаслышке. Он любит бросать подобные реплики между делом, словно не хвастается, а просто лениво подтверждает свою осведомлённость.

Натягиваю гетры выше, будто пытаюсь заглушить холодок, ползущий по голеням. Гул обсуждений растекается по залу, но тонет, не добравшись до меня.

— Ну что, красота, готова? — глухо звучит за спиной.

Павел Макаренко. Высокий, линейный, с геометрией движений, будто отточенной циркулем. Он не просто слышит моё тело — считывает. С первого касания: ладонь к ладони, вес к весу.

Мы движемся как две шестерёнки единого механизма. Он улыбчив, внимателен к мелочам — даже чересчур, — но удерживает тактичную дистанцию. В нём есть воспитанная мягкость, почти немецкая сдержанность. Я это ценю.

И потому его следующее звучит неожиданно, слегка смещая мой образ о нём:

— Мир, сегодня костюмированная вечеринка. Полузакрытая. Можем поехать вместе.

Ну какое «вместе», Павлик, блин!

Ответить не успеваю: худрук хлопает в ладони, возвращая всех в вертикаль дисциплины.

— Мирослава. На сцену. Прогон твоего эпизода.

Шаг в центр. Музыка — под кожей. Вдох — и пространство принимает.

Первый партнёр — Игорь Вольский. Руки — холодные, влажные, будто он только что вышел из воды. Когда берёт под рёбра — по спине бежит холодок, как от прикосновения к холодной жабьей коже. Своё «фи» не показываю — хотя сложно. Я не какая-то второсортная дилетантка. Я танцовщица мирового уровня и должна держать марку.

Он поднимает меня в плечевом захвате, переводит вес, выводя в скользящую диагональ, пуская, как атласную ленту, переходя в «звёздочку» — нелюбимую, но знакомую.

Второй — Савелий Савин. Контраст с ним — вообще непонятное явление. Руки липкие, цепкие, слишком уверенные. Если Макаренко тактично показывает свою симпатию, Савин делает это внаглую, вынося нечто личное на публичное. Ладонь задерживается на талии на полсекунды дольше, чем требует партитура. Он шепчет едва слышно — и во мне вспыхивает желание развернуться и всадить ему локтем.

В Америке такого не было. Там партнёрство — священная территория. Здесь всё балансирует на грани харассмента. Но я отодвигаю эмоцию. Моя задача — линия. И я её выдаю.

Подхват жёсткий: бедро, разворот, сброс в партер. Я приземляюсь вполне мягко, как кошка при прыжке. Ещё одна особенность нашего партнёрства — мышцы вибрируют от его хваток, а кожа неприятно горит.

В финале падаю в мягкие объятия Павела. Он делает всё чётко и чисто. Его ладонь под рёбрами — как грамотно собранная арка. Моё тело выгибается дугой, почти параллельной полу. Он держит меня, как лук в натяжении — идеально ровная опора. Тяну стопы до лёгкой судороги, как если бы пальцы были способны коснуться горизонта. Дыхание сливается. Губы находятся в опасной близости. Он смотрит — глубже, чем обычно. Глубже, чем требует роль. И шепчет, окутывая запахом «Холс» — мёд и мята:

— Так что скажешь? — не отступает от своего предложения. — Идём?

Я киваю — соглашаясь поддержать эту сомнительную затею, но мне как-то нужно вливаться в коллектив. Общение вне работы тоже имеет немалую роль.

Чувство скатывающегося по телу озноба заставляет поморщиться, потому что в этот момент я чувствую другой взгляд. Густой. Тяжёлый. Прожигающий сквозь свет, как через марлю. Мне не нужно оборачиваться в поисках его хозяина. Я слишком хорошо запомнила, где сидит Матвей.

Его взгляд цепляется — не глубоко, но точно, как проверка на старый шов. Дергая что-то внутри и это что-то чувство раздражения: я давно вычеркнула эту реакцию из допустимых, но тело, как обычно, не спросило разрешения. Неприятно осознавать, что некоторые привычки не умирают, а просто затаиваются.

Музыка обрывается. Мой раздрай стихает вместе с ней — собираюсь мгновенно: спина ровная, подбородок повыше, походка от бедра. Улыбка Павлу на сто процентов фальшивая; она не из симпатии, а из принципа. И да — вся эта принципиальность именно для Матвея.