Глава 14. Матвей

Я вырос среди пропитанных потом матов, хруста суставов, ударов по лапам. Музыка у нас простая: тяжёлый рок, гранж, металл — звук, который отдаётся и вбивается в грудную клетку прямой линией, запуская внутри дополнительный мотор. Под этот ритм легче входить в клинч, легче держать темп, легче рвать мешок в череде подходов.

Разве что иногда, в редких случаях, из кабинета Константиныча просачивается сакс — старый, шершавый джаз, который он крутит на своих винилах, думая, что никто не слышит. Но даже этот джаз — часть нашего мира: чуть потёртая пластинка, пахнущая линолеумом, тайским бальзамом, старым потом и какой-то вечной вселенной зала.

Поэтому, продвигаясь сегодня по Большому театру, было чувство, что, шагнув внутрь, я пересёк границу между двумя реальностями. Не ринг — храм. Не рваные перчатки и тренажёры — золотая лепнина, бархатные кресла, тишина, плотная, как густой мёд. Два мира столкнулись во мне так резко, что я сбился с внутреннего курса: тяжёлый рок и классика, перчатки и пуанты.

Ассоциативно представился стейк прожарки медиум рейр — горячая кровь под корочкой — и воздушное безе, на которое дышать страшно. Один неосторожный выдох — и форма красивого пирожного рушится к чёртовой матери.

Или как парящая в небе птица — лёгкая, свободная — и чёрно-белый пингвин, который летать не умеет, но упрямо прёт вперёд, ломая устои одной только своей природой.

Наша с ней вселенная… Она — два противоположных полюса. Но с притяжением такой силы, что ломит между рёбер.

Мы с пацанами — такие, какие есть — в этом пафосном пространстве выглядели почти кощунственно. Чужеродно. Как будто грязными берцами по белому мрамору прошлись.

В гигантском пустом зале темно. Лишь слабое освещение около сцены. Не сразу выкупил, что и как устроено. Звуки приглушённые, глухое эхо летает по рядам, цепляется за спинки кресел, будто не знает, где ему осесть.

Мои ощущения были ни с чем не сравнимы — я подвисал, как старая операционная система, от всего происходящего. В то время как у развалившихся рядом парней явно не возникло проблем с синхронизацией. Едва приземлив задницы, они сходу начали обсуждать ноги, высоко подлетающие в воздух — громко, без намёка на стыд.

Да, на сцене женщины. Полуголые, гибкие, с красивыми лицами.

Но на мой вкус — почти все слишком худые. Будто их может сдуть одним мощным порывом ветра. Ощущение, что мы сидим в жюри на кастинге, и каждая так или иначе пытается себя пропихнуть вперёд. Но все их дешманские попытки тут же палятся. Слишком ненастоящие. Как пластиковое яблоко в корзинке на столе — чисто для вида.

Сцена тонула в событиях: беготня, худосочные попрыгуньи, реплики тренеров, кто-то ругается, кто-то тянет ноги, кто-то летит через разложенные баулы и сумки. И среди этих тел, движений, ритмов — она.

Закутанная так, будто здесь минус пятнадцать. В огромных штанах, похожих на те, что Константиныч зимой носит. В нежном, как она сама, розовом свитере, напоминающем сахарную вату. В каких-то бесформенных валенках, которые вообще не должны были смотреться нормально — но, блядь, смотрелись.

И этот её образ почему-то сработал на меня сильнее, чем десятки полуголых тел рядом. Казалось, ей холодно, и она нуждается в дополнительном тепле. Моментальный порыв — сгрести в охапку и держать, пока не согреется.

Сначала я даже усмехнулся абсурдности своих желаний. Но меня до чёрных мушек перед глазами накрыло желанием обладать, чтобы она была моей безраздельно.

Маленькая. В штанах, в которых половина наших мужиков бы утонула. Тонкая. Внутренне натянутая, как канаты по периметру ринга. Упрямая до оскомины. И — чертовски точно совпадающая с этим сценическим светом.

Она бы идеально вписалась в интерьер моей квартиры — ярким пятном среди серых стен.

Обычно я не то что делить с кем-то свою территорию не готов — я даже совместных ночёвок не перевариваю. А тут хочется её. И не на пару ночей. На постоянку. Удивительно, но факт.

Голос женщины средних лет, в классическом костюме и с аккуратной причёской, прорезал пространство, запуская аттракцион моей терпимости:

— Мирослава. На сцену. Прогон твоего эпизода.

И понеслось…

Что-то во мне не щёлкнуло — щёлкало гораздо раньше. А там сидя перед сценой что-то взорвалось. Да, пожалуй, это самое точное описание моего состояния. Грудину рвануло изнутри. Детонация сердца сменила ритм, запуская его ход задом наперёд.

Я не моргал. Эта функция перешла в офлайн-режим.

Мечникова вышла в центр — и снесла меня пизже бэк-кика в прыжке с прямым попаданием по башке.

Там стояла не та Хубба-Бубба, что когда-то липла, как жвачка к кроссовку. Не та, от которой я отмахивался, как от назойливой мухи. И даже не та, что вернувшись из Америки, построила вокруг себя ледяную крепость, к которой хер пойми, на какой кобыле подъехать, чтоб принцесса оценила.

Нет.

Там была совершенно другая женщина. Сила которой не в позах — в структуре движения. И я видел её впервые.

Точность, которой может позавидовать любой действующий боец. Обманчивая хрупкость — с надломом, который делает её ещё опаснее. И такой притягательной она была в этой своей стихии, что её хотелось не просто видеть — хотелось дышать ею, как воздухом перед финальным гонгом.