Глава 32. Матвей

Константиныч вваливается в утро без стука и без малейшего уважения к моему состоянию. А состояние — пиздец. Организм официально перешел на аварийное питание, высасывая остатки из резервов.

— Подъём.

Голос хриплый, злой — вчерашняя обида у старика никуда не делась. Она не выветрилась за ночь, не растворилась в рутине, просто была аккуратно убрана поглубже. Отшлифованная годами выдержка даёт о себе знать: эмоции остаются при нём, наружу выходит только контроль.

— Время. Давай, Матвей, — подгоняет он ровно, почти отстранённо, будто между нами не было ни вчерашнего напряжения, ни недосказанности.

Извиниться стоило бы. Мысль вспыхивает и гаснет сразу же. Лучший способ показать раскаяние — не слова и не объяснения, а результат. Всё остальное в этой ситуации выглядит пустым шумом.

Слова вообще мало что значат. Всего лишь набор букв, брошенных в воздух и исчезающих без следа. Действия же — наглядное доказательство истины, единственный язык, который здесь действительно имеет вес. Да и смысла разглагольствовать нет. В ближайшие два дня даже думать — вредно, не говоря уже о том, чтобы обсуждать.

Подъём. Это значит, что лафа кончилась. Никаких «еще пять минут». С этой секунды моё тело — просто инструмент. Без права на жалобы, без права на слабость.

Без жалоб, без права на слабость. Его задача предельно проста: дожить до вечера и не развалиться на запчасти.

Сухость во рту ощущается физически, словно язык обмотали наждаком. В теле нет воды, нет запаса, нет люфта. Полное осушение — состояние, при котором каждая клетка работает на морально-волевых, а не на физиологии. В голове всплывает единственная мысль, лишённая цензуры и логики: если бы Константиныч знал, куда именно ушла вся жидкость за прошлую ночь, разговор сейчас был бы другим и значительно короче.

— Вес контролировал? — осведомляется больше для галочки, по инструкции. Сотни раз проживали это утро, и всё как всегда. Ну почти как всегда. Отзывается где-то внутри меня кровожадная ипостась.

— Ага, — отбиваю, прочёсывая пятернёй затылок.

— Сутки на нуле. Понимаешь, что это значит? — будто чувствуя неладное, продолжает докапываться старый.

— Понимаю.

Он бурчит про контроль веса, про нулевой баланс, про дисциплину и важность соблюдения всего выше сказанного. Говорит правильные слова, но они пролетают мимо, потому что структура дня уже зафиксирована. Этот день не проживают — его проходят, как коридор с закрытыми дверями, не заглядывая по сторонам.

Без жалоб, без права на слабость. Его задача предельно проста: дожить до вечера и не развалиться на запчасти.

Сухость во рту ощущается физически, словно язык обмотали наждаком. В теле нет воды, нет запаса, нет люфта. Полное осушение — состояние, при котором каждая клетка работает на морально-волевых, а не на физиологии. В голове всплывает единственная мысль, лишённая цензуры и логики: если бы Константиныч знал, куда именно ушла вся жидкость за прошлую ночь, разговор сейчас был бы другим и значительно короче.

— Вес контролировал? — осведомляется больше для галочки, по инструкции. Сотни раз проживали это утро, и всё как всегда. Ну почти как всегда. Отзывается где-то внутри меня кровожадная ипостась.

— Ага, — отбиваю, прочёсывая пятернёй затылок.

— Сутки на нуле. Понимаешь, что это значит? — будто чувствуя неладное, продолжает докапываться старый.

— Понимаю.

Он бурчит про контроль веса, про нулевой баланс, про дисциплину и важность соблюдения всего выше сказанного. Говорит правильные слова, но они пролетают мимо, потому что структура дня уже зафиксирована. Этот день не проживают — его проходят, как коридор с закрытыми дверями, не заглядывая по сторонам.

Сидя в машине, пялюсь на жизнь, мерно протекающую за тонированным стеклом. Город за окном выглядит лишним, как декорация, поставленная не к месту. Люди идут на работу, каждый погружён в собственную рутину. У каждого свой план, свой коридор, из которого не принято сворачивать. Кто-то пьёт кофе из бумажного стаканчика, кто-то проваливается в телефон настолько глубоко, что перестаёт замечать всё вокруг, включая себя.

Внутри бегемота Константиныча — другой режим, своя атмосфера, герметичная и замкнутая. Здесь нет города, нет случайных прохожих, нет утренней суеты. Сознание постепенно уходит в механику: дистанция, тайминг, выходы. Одна сплошная структура, выстроенная без эмоций и лишних деталей.

И всё же сквозь эту выверенную схему то и дело прорывается синева и безумно вкусные губы — образ, которому сейчас не место и не время. На них наложено жёсткое вето как минимум на ближайшие полтора дня, но это никак не мешает памяти подсовывать их снова и снова, выводя из себя.

— Спишь? — косится Константиныч, притормаживая на светофоре.

— Нет.

— Тогда не выключайся. Сегодня будет жарко, пресса сорвется с цепи.

— Переживу, — смотрю в боковое зеркало на притормозившую следом тачку с нашей командой.

Зал взвешивания встречает светом, холодом и шумом, перемешанными в один агрессивный коктейль. Камеры щёлкают, ведущий орёт фамилии, музыка перекрывает мысли. Снятая одежда кажется слишком тяжёлой для того состояния, в котором находится тело. Весы под ногами выглядят как судья, не принимающий апелляций.

— Матвей Аристов!

Одежда соскальзывает с плеч и падает на стул глухо, неаккуратно, как будто у неё больше нет ни формы, ни значения. Движения экономичные, давно автоматизированные — лишняя суета здесь ни к чему. Остаются только шорты, лёгкие до неприличия, как чистый подъёб над состоянием тела. Пара шагов вперёд, короткая пауза — и ступни касаются холодной поверхности весов. Металл под ногами ощущается отчётливо, почти враждебно, напоминая, что торга с ним за лишние граммы не будет.

Несколько секунд тишины растягиваются до абсурдного долго. Цифры загораются, и напряжение, накопленное за недели, схлопывается в коротком выдохе моей «группы поддержки».

— Восемьдесят пять и три!

Кажется, кряхтящий выдох деда услышали все присутствующие. Категория в норме, что не является для меня новостью. Можно двигаться дальше.

Фейс-офф — обязательный цирк, имитация ненависти на потеху публике. Я не клоун, поэтому разыгрывать дешевое шоу и пытаться задавить врага морально до боя не собираюсь. И дело не в том, что я «святой». Досье на Рябцева я изучил вдоль и поперек. Просто считаю ниже своего достоинства полоскать его близких — ту же бабку, единственного родного ему человека — на глазах у репортеров и стада зрителей. Это гнилой прием.

Лоб в лоб. Чужое тяжелое дыхание, расширенные зрачки. Рябцев что-то шипит, из кожи вон лезет, пытаясь продать свой образ «плохиша».

— Завтра ты ляжешь, — скалится он почти ласково, обдавая меня вонью пережаренного кофе и дешевого азарта.

Взгляд встречает его выпад абсолютно стерильно. Уголки губ приподнимаются сами собой — не для него, для собственного внутреннего зверя. Моя уверенность бесит его сильнее любых оскорблений.

Отвечать — ниже достоинства. В этой тишине сейчас веса больше, чем во всем его трэш-токе. Я просто позволяю себе улыбнуться шире, чувствуя, как внутри клетки из ребер и мышц начинает лениво разворачиваться хищник.

— Увидимся, — бросаю через плечо и уже разворачиваюсь, когда в спину прилетает:

— Эй… Аристов.

Замираю. Оглядываюсь, всем видом показывая, насколько мне плевать на его высеры.

— С кем вес сгонял? — тянет он, скалясь и разглядывая мои плечи. — Следы когтей-то свежие.

Ухмыляется, тварь.

— Скинь номерок шлюхи. Сразу после победы наберу ей, пригрею сиротку.

В голове что-то коротит.

Меня годами учили не вестись на дешевый лай. Вбивали: игнор — твое лучшее оружие. Но сейчас во мне просыпается тот самый кроманьонец, который плевать хотел на правила и камеры. Рефлекс собственника, обострившийся после вчерашней ночи, просто сносит предохранители. Одно дело — оскорбить меня, и совсем другое — заглянуть в мою пещеру и коснуться того, что принадлежит только мне.

Секунда — и расстояние исчезает. Я влетаю в его личное пространство, лоб в лоб. Жестко. Камеры зашлись в истеричном щелканье, толпа взвыла, предчувствуя кровь.

— Повтори, — говорю тихо, почти в самые губы.

Внутри всё вибрирует от ярости. Тот первобытный дикарь во мне не хочет судейских очков, он хочет просто свернуть шею любому, кто посмел упомянуть его женщину в таком контексте. Тихий шепот бьет по нервам Рябцева сильнее, чем любой ор. В моих глазах сейчас нет спорта — там только глухая, доисторическая тьма.

Он моргает, но быстро приходит в себя. Даже растягивает довольную улыбку.

— Ой… — тянет он, изображая удивление, — Кажется, задел, — демонстрируя свою желтоватую от чрезмерного потребления кофе эмаль.

Знаю об этой его привычке из того же досье. Он делает именно то, что я считаю низким. Пытается подорвать мой настрой через Бу.

— Не знал, что у тебя на серьёзке девушка есть. Извиняй.

Где-то сбоку уже дёргаются секьюрити. Я чувствую это периферией, но взгляд не отпускаю. Дышу. Считаю. Напоминаю себе, зачем он это делает. Почти удаётся успокоиться.

Почти.

— Но номерок ты всё равно кинь, — добавляет он лениво, через зубы.

Дальше времени не существует.

Руки хватают меня за плечи, тянут назад. Кто-то орёт. Кто-то матерится. Константиныч рычит про штраф и прочее вытекающее дерьмо.

Ушлепан Антон смеётся, уже из-под охраны:

— Расслабься, Мотя. Завтра поговорим.

Я позволяю себя увести. Медленно. Послушно.

Зверь внутри больше не ходит — он стоит, упершись в решётку.

Завтра всё будет.

После весов начинается вторая часть цирка — пресс-зона. Это не чинная конференция с табличками, а душный загон, где пресса напирает со всех сторон. Микрофоны тычут прямо в ебало, словно пытаются выковырять из тебя признание в убийстве, а вспышки камер бьют по высохшим зрачкам. Обычно это комбо бесит меня моментально, как сигнал тревоги в пустом доме, но сейчас я пуст. Эмоций нет — только режим энергосбережения.

Вопросы летят по кругу, скучные и предсказуемые, как методичка для дебилов. Подготовка. Лагерь. Настрой. Самочувствие.

Отвечаю на автопилоте, процеживая слова сквозь зубы. Коротко, сухо, экономя каждое движение челюсти. Публике плевать, что мой организм сейчас мечтает о литре воды и пачке соли. Им не нужен человек — им нужен продукт. Хлеба и зрелищ, желательно с кровью, но чтобы брызги не долетели до их чистых рубашек.

Рябцев рядом на удивление завалил хлебало. Стоит тихо, изображает мебель. Похоже, у Антона прорезался инстинкт самосохранения — или его личный ангел-хранитель в последний момент выдал ему целебный подзатыльник. «Закрой пасть, если хочешь дожить до завтра», — дельный совет.

Сегодня я — образец скучной дисциплины. Но идиллия рушится, когда из толпы вылетает вопрос, который рвет мой безопасный сценарий, как ржавый крюк — тонкую ткань. Какой-то особо борзый журналюга, почуявший кровь, выкрикивает его с прищуром, глядя прямо на мои плечи:

— Матвей, на плечах свежие борозды. Слишком тонкие для борцовских захватов, не находите? Это травмы, полученные на тренировках... или всё-таки в постели?

В зале на секунду повисает звенящая тишина. Рябцев сбоку издает издевательское хмыканье. Константиныч резко втягивает воздух — я кожей чувствую, как старик за моей спиной превращается в гранитную глыбу.

— Контактная подготовка, — отрезаю я, стараясь, чтобы голос не выдал желания пересчитать зубы Рябцеву. — Шла интенсивная работа в партере. Очень интенсивная.

Но журналиста уже не остановить. Он ловит кураж, видя, как я напрягся.

— В партере? — переспрашивает он с ядовитой ухмылкой. — Аристов, вы же профи. Все знают, что за пару дней до клетки — режим тишины и никакой физической близости. Неужели вы нарушили золотое правило ради... скажем так, внеплановой разрядки?

Вспышки камер зачастили, фиксируя мою реакцию. Пресса любит ковырять грязное белье, а тут им подкинули целый мешок. Царапины — слишком неровные, слишком «женские» для сухих протокольных объяснений.

Я рос на его глазах и знаю каждый полутон его гнева. По десятибалльной шкале его ярость сейчас уверенно пробила восьмерку. Для сравнения: вчера, когда он брызгал на меня слюной и крыл трехэтажным матом, было от силы семь. И это при том, что старик еще не в курсе, с каким кайфом я вчера вколачивал его ненаглядную внучку в маты.

Константиныч вырастает рядом бесшумно, накрывая меня своей тяжелой тенью. Ни нотаций, ни яда — старик знает, что на людях мы одна команда. В его руке бутылка. Маленькая, почти игрушечная, но сейчас она для меня ценнее золотого слитка.

— Не геройствуй, — цедит он, не глядя на меня. — Смачивай губы. Маленькими глотками.

Пластик в ладони кажется ледяным и издевательски скользким. Секунд пять я просто тупо смотрю на нее, проверяя остатки воли, потом скручиваю крышку. Первый глоток — крошечный, почти призрачный. Организм внутри взрывается мгновенно, требуя высадить всё до дна.

— Я сказал — маленькими, — прилетает сухой приказ.

— Он и был маленький, — огрызаюсь я, с трудом заставляя себя закрутить крышку обратно.

Старый лис хмыкает, но не спорит. Сейчас контроль — это вопрос выживания, а не комфорта. Мы пробиваемся к выходу сквозь вспышки и чей-то нестройный лай. Все эти голоса проходят фоном, не цепляясь за сознание.

Вода — это и награда, и пытка. Тело после сушки — как выжженная пустыня: перельешь лишнего — завтра выйдешь на ринг отекшим бревном, недодашь — сдохнешь во втором раунде от судорог. Здесь нет места свободе, только жесткий график регидратации.

В салоне повисает душная тишина, в которой отчетливо слышно только мое хриплое дыхание.

— Ничего не хочешь рассказать, Матвей? — спрашивает он, заводя мотор. Голос ровный, но в нем проскальзывает та самая сталь, от которой у молодых пацанов в зале поджилки трясутся.

Я молчу разглядывая проплывающие мимо рекламные щиты. В голове — каша из цифр веса, жажды и образа Бу.

— Нет, — отбиваю коротко.

Достаю телефон, чувствуя, как ладонь непроизвольно сжимает корпус. Экран вспыхивает пропущенным от Жвачки. Палец уже зависает над кнопкой вызова, когда широкая, мозолистая ладонь Константиныча перехватывает мою руку.

— Эту игрушку я забираю, — он без усилий вытягивает смартфон из моих пальцев.

— Ты гонишь? Не начинай…

— Я уже начал, — он находит комбинацию кнопок и зажимает их, пока экран не гаснет, превращаясь в мертвый черный кусок поликарбоната. — Верну после боя. В раздевалке заберешь.

— Мне нужен боец, а не влюбленный придурок с дефицитом внимания. Настраивайся на клетку, а не хуйней страдай. У тебя сутки, чтобы вернуть голову на место. Иначе Рябцев из тебя бифштекс сделает, пока ты будешь вспоминать, кто там тебя за плечи кусал.

Когда машина притормаживает на светофоре, откидываюсь на сиденье, чувствуя, как внутри закипает глухое, бессильное бешенство.

Нить связи оборвана. Бесит даже не то, что я не могу услышать её голос. Старый по-своему прав: лишние эмоции перед клеткой мне не нужны. Но есть проблема посерьёзнее тренировочного плана.

Я обещал ей быть на связи 24/7. Чётко и по-пацански.

Она скорее всего видела этот цирк в прессе, звонила. Бля ну сейчас накрутит себя, думая что я просто слился, как последний трус, прикрывшись спиной тренера. Слово нарушено, и это дерьмо жжёт изнутри сильнее жажды.

Завтра всё будет. Но эти сутки в тишине обещают стать настоящим адом.