Глава 33. Мирослава

Вечер накануне боя пахнет чем-то тревожным. Не могу сказать, что я чего-то боюсь. Скорее это чувство сравнимо с дебютной заминкой перед выходом на публику. Есть мандраж и томительное ожидание, которое никуда не приткнуть, как шестого пассажира в лифте, рассчитанном на пятерых. И вот он вроде помещается, но с таким усилием, что некомфортно всем.

Наворачивая уже который круг по комнате, то и дело спотыкаясь об ту или иную вещь из выпотрошенного подчистую шкафа. Ощущение, что через мой гардероб прошли Таша Строгая и Александра Вертинская, хотя, будь оно так, я была бы только рада их помощи.

Всё, что не разбросано по полу, занимает почти все горизонтальные поверхности. Вещи разложены на кровати аккуратными островками, нужно будет перебрать и раздать половину. Где была моя голова, когда я решила перевезти всё содержимое моей нью-йоркской жизни в Россию, непонятно. Когда неделю назад сотрудники грузоперевозки подняли в мою комнату пятнадцать коробок с моими пожитками, я была, мягко говоря, шокирована количеством ненужного балласта.

Ладно, не об этом сейчас стоит переживать. Лишняя одежда — не самая большая беда в моей жизни.

Два дня живу на грани панически-истерического срыва.

Что бы я ни делала — ни помощь маме с готовкой, ни разучивание новых связок у станка, ни чтение книги, которую я взялась читать, чтобы отвлечься, — ничего не работает.

Мысли снова и снова возвращаются к Матвею, как язык — к больному зубу.

Мда, ассоциация сомнительная, но приходится признать: удивительно точная. Навязчиво. Больно. Невозможно игнорировать.

И всё равно ковыряешь до победного.

Сегодня его бой с Антоном Рябцевым.

Эти два дня он попросил. Почти потребовал.

«Мне нужно немного времени. Совсем чуть. Иначе бой полетит к чёрту».

«Какая груша, когда рядом такая… альтернатива?»

Я всё прекрасно понимаю. Понимаю, что так нужно. Знаю, как всё это устроено. Возможно, если бы мой дедушка не был бывшим бойцом, а теперь тренером, я бы просто ела себя пледом, мучаясь догадками.

А так я хотя бы в теории понимаю последовательность и жёстко расписанное расписание Мо.

Я была уверена, что эти два дня пролетят незаметно. Но, конечно, нет.

И если в первую ночь я засыпала с улыбкой и ощущением, будто за спиной пробиваются крылья…

То с наступившим утром, удерживая себя от звонков и СМС, улыбка сползла, а ощущение пробивающихся крыльев было списано на разодранные лопатки, с которыми никто не нежничал. Уверена, Матвей, как и я, просто не вспомнил про них — настолько сильно нас накрыло.

Чуть позже в театре стало легче: вся труппа жужжала, как улей с дикими пчёлами, в который сунули палку. Все обсуждали Савина, его странное поведение и разбитое лицо перед тем, как он попал в аварию. Хвала всем святым, никто так ничего и не понял: на Матвея не думают, меня не осуждают. Вполне возможно, тема не была бы такой острой, не будь столько отмен и переносов выступлений.

Кто бы мог подумать, что именно Савелий окажется той самой несущей спицей в этом шатком колесе.

Больше всех истерил и паниковал худрук — разумеется.

Анна Борисовна носился по залу с энтузиазмом человека, который одновременно затыкает руками три прорвавшиеся плотины и искренне удивляется, почему вода всё равно течёт.

Репетиции превращались в судорожные, почти трогательные попытки спасти то, что давно и демонстративно идёт ко дну.

Особенно меня привёл в умиление конфуз с дублёрами — будто их придумали исключительно для отчётности, а в реальности они не существуют вовсе.

Вся эта суета успешно помогала в те моменты, когда перед глазами не маячила Вязева. Пребывая в шатком состоянии, я так и не решилась заговорить с ней о «больных зубах». Но любой диалог так или иначе сводился к Матвею.

— Он, кстати, сейчас совсем на нервах, — между прочим.

— Ты же знаешь, у него бой.

— Матвей такое не ест.

— Матвей любит другое.

До сих пор при воспоминании ощущается непрерывное раздражение — то самое, что тогда зудело под кожей и отдавалось ноющим эхом в сердце. Ира, конечно, не догадывалась, насколько хорошо я знаю, что восемьдесят процентов её слов — бредятина. Только это знание не помогало избавиться от скребущих шёпотков: «может, он ей отвечает, может, они и правда переписываются, может, это только со мной у него перерыв».

Вот и приходится самой себе напоминать, что дело в Вязевой, которая всё время выдаёт желаемое за действительное и сама же в это верит. Не люблю я таких людей — как правило, они только сбивают все жизненные ориентиры. Вставший между нами Мо провёл экспресс-проверку нашей дружбы. Досаднее было бы обнаружить через много лет, что близкий тебе человек не разделяет твоего мировоззрения.

Ох, как я была близка к тому, чтобы заорать посреди зала правду и опустить Ирину на землю. Остановило лишь то, что хоть лучшими подругами мы не станем, но хорошо общаться и работать будем. А посему не стоит рубить с плеча.

Я намеренно старалась избегать Иру — по крайней мере до тех пор, пока не состоится наш разговор, на который я никак не решилась. Вот же страусиха ты, Мирка.

Вязева моих намерений, конечно же, не разделяла. Я проморгала момент, когда она встала позади меня у станка и начала напрашиваться взять её с собой «плюс один», намекая на то, что у меня есть возможность через связи дедушки привести кого-то с собой. Интуицию я мысленно похвалила — даже врать не пришлось. Я сказала ей правду: что уже позвала Майю.

Метаморфоза от трусливой страусихи к бешеной, больно щиплющейся гусыне оказалась быстрее рационального мышления. Поэтому я, щипаясь побольнее, съязвила: раз у вас всё так серьёзно, почему МОТ — нарочно произнесла это тошнотворное прозвище Матвея на Ирин лад — не прислал тебе приглашение в первый ряд?

Слово, как говорится, не воробей. Об этих словах я, конечно, сразу же пожалела — неподдельная обида на лице Ирины отрезвила мгновенно.

Остаток дня она надула губы и больше со мной не заговорила.

Сегодня Вязева занималась на другом конце зала. Не было ни приветственных поцелуев в щёку, ни объятий — только сухой кивок. Оказалось, фактом её нежелания общаться очень удобно прикрываться. Так что и сегодня разговора не случилось.

После выматывающих прогонов мы с Майей всё-таки доехали до моего дома. Сил почти не осталось — только мышечная память и привычка тащить себя дальше. Майя — почти моей комплекции, только выше, резче, с вечным ощущением, будто она стоит на цыпочках даже когда сидит.

Сейчас она растянулась на моей кровати, опираясь на локти, и лениво наблюдает за моими нервными передвижениями взглядом домашней кошки — молча и с пониманием. На Майе тёмно-синий слитный карго-комбинезон, разбавленный акцентными аксессуарами. На талии — ремень с тяжёлой пряжкой, в ушах — кольца, на шее — тонкий чокер из чёрного бархата с крошечным сердечком. Высокий небрежный пучок и идеальные стрелки только усиливают в ней эту кошачью природу. Выглядит она крышесносно.

На месте Майиного парня я бы ходила за ней с битой — отбивать своё добро. Хотя… смотрю задумчиво через зеркало на её свисающие ноги в расшнурованных и весьма массивных Dr. Martens.

Голосом Ивана Алексеева в голове проносятся строки: «Девочка, зачем тебе такие большие ботинки?» — и тут же ответом что-то про то, как ими удобно топтать рэперские пластинки.

А на следующее: «Не жарко ли в таких в это время года?» — спокойно поясняется: «Ну а что уж тут поделаешь, такая вот нынче мода».

И тут же я представляю, как Майя с элегантным «гранд батманом» выбивает зубы приставшему к ней бедолаге.

Давлю смешок, прокручиваясь перед зеркалом, не в силах выбрать себе образ, словно собираюсь не на кровожадное шоу, а как минимум на «Benois de la Danse» или «Золотую Маску», где я, разумеется, непременно числюсь в номинантах — исключительно в собственной фантазии.

Платье в пол? Слишком вычурно — будто и впрямь намылилась на красную дорожку, а не просто жить свою жизнь.

Джинсы? Слишком повседневно.

Юбка и свитер? Слишком… слишком не то.

Всё, чёрт возьми, слишком. И снова ловлю себя на мысли, как было бы здорово, появись сейчас из моего шкафа ведущие «Снимите это немедленно» — с идеальным образом наперевес и без единого уточняющего вопроса.

— И долго ты собираешься ломать эту комедию для Ирки? — по-кошачьи мурлычет, но точно спрашивает Майя.

Поймав своё отражение в зеркале, морщусь. На меня это и впрямь не похоже. Голос совести звучит хуже расстроенной скрипки, настраиваемой из оркестровой ямы прямо во время генпрогона нерадивым музыкантом.

— Так нельзя, — продолжает Майя, усиливая мои терзания. — Она должна знать, что вы с Матвеем… ну, вместе.

Вместе.

Слово цепляется за внутренности, как крючок. Конечно же, я поделилась с Майей этой новостью. Меня слишком сильно затопило счастье и желание с кем-то это поделиться. Не каждый день сбывается мечта, о которой грезишь не один год, не вдаваясь в сильно красочное описание нашего безумия на матах.

— Я поговорю, — обещаю, виновато сводя брови. — В ближайшие дни. — И тут же спасительно переключаю тему:

— Как тебе это?

Майя приподнимается на локтях и смотрит внимательно, не спеша, словно даёт мне время накрутить себя ещё сильнее.

— Выглядишь превосходно. Как, впрочем, и в предыдущих трёх вариантах, — она улыбается по-доброму, без тени сомнения в искренности. — И если тебе интересно моё мнение, хоть мешок из-под картошки на себя натяни — для него ты как была Мэрилин Монро, так и останешься.

Её слова успокаивают, помогая остановить внутреннюю юлу.

Майя права. Мешок — так мешок. Решаю поддержать её небрежный стиль casual. Может, и не зря я такая барахольщица. Выуживаю из недр шкафа старую кожаную куртку дедушки — затёртую на вороте и рукавах, на три размера больше, но удивительно идеальную для этого случая.

Варёная футболка с потрескавшейся надписью Pink Floyd — тоже трофей, когда-то отбитый с большим трудом. «На добрую память, греть мою душу тоскливыми вечерами, когда я буду скучать по любимому дедуле на другом конце земного шара» — это, кстати, цитата. Сползая ниже середины бедра, футболка не оставляет ни единого шанса озабоченным особам поразмыслить о содержимом под ней.

К их искреннему огорчению, натягиваю короткие шортики.

Чёрные лакированные ботфорты на шпильке, как бы ставя точку в образе: «скромна до безобразия, после безобразия — снова скромна».

На запястье обматываю в несколько оборотов розарий — если накроет, буду перебирать бусины из дымчатого кварца и гладить крестик. И вот клатч, замаскированный под скрученный VOGUE, наконец-то пришёлся к месту, а то лежал пылесборником, ни разу так и не выгулянный.

Я никогда не могла смотреть, как дерётся Матвей. Рассечения на лице, гематомы — сердце начинало кровоточить вместе с его ранами. Желание обнять, пожалеть, заняться этим почти наивным врачеванием было чрезмерно сильным, неуправляемым. Но тогда он и не хотел видеть меня рядом — тем более принимать мою заботу. До сих пор волоски встают дыбом от воспоминаний о том, как резко он реагировал на любое моё искреннее проявление. Как отталкивал, психовал, прогонял. Как я тянулась — и каждый раз натыкалась на глухую стену.

Какое облегчение осознавать, что сейчас всё иначе. Сейчас он сам позвал, сказав, что для него это важно.

Трансляция два года назад чуть не сломала меня. Его тело — мокрое от пота, напряжённое, как струна, мышцы под кожей волнами ходили… А кровь из разбитого глаза стекала алой дорожкой на щёку. Я сидела в темноте своей крошечной квартиры в Сохо, кусала губы до боли, лишь бы не позвонить и не спросить, как он.

Но вместо этого в голове всплыл его голос — из прошлого, ледяной и режущий:

«Ты меня достала. Вечно прилипаешь, как жвачка к подошве».

А присосавшаяся к нему пышечка в отвратительно пошлом наряде без слов напомнила мне моё место. Мо всегда тянуло к точёным дамочкам сомнительной наружности — разумеется, это субъективное мнение плоскодонки «Хуба-Бубы», но статистика — упрямая штука.

Теперь всё по-другому. По крайней мере, хочется в это верить. Формально у меня есть право быть рядом — смотреть, трогать, ждать его. И всё же это право каждый раз приходится подтверждать самой себе, словно кто-то может в любой момент его отозвать.

В голове крутятся одни и те же вопросы, ни на один из которых нет внятного ответа. Увижу ли я его до боя или он появится уже после, когда адреналин схлынет? Обнимет ли меня — или сделает вид, что мы просто знакомые, случайно оказавшиеся в одном пространстве? В каком качестве я вообще там сегодня? Девушка? Человек «из жизни»? Фанатка?

Я могла бы задать всё это заранее. Могла бы выяснить через дедушку или Кима, но интуиция упрямо держит за руку и не даёт лезть вперёд. Значит, так и должно быть — без репетиций и подстеленной соломки.

Из размышлений выдёргивает резкий стук в дверь.

— Девочки, нам пора, — улыбаясь, оглашает появившаяся голова брата из-за приоткрытой двери. — Я войду, — скорее утверждает, чем спрашивает, Ким, шагая в комнату.

Вот ведь Казанова.

Первым же делом приклеивается взглядом к Майе, наглейшим образом разглядывая кружевной деми, проступающий из-под расстёгнутого на три верхние пуговицы комбинезона.

— Во сколько ты обычно раздеваешься? — спрашивает, повергая меня в шок. Мне же не показалось — он действительно спросил это у Майи? — Я приду.

— Что, прости? — не меньше моего удивляется, выкатывая на него ошарашенный взгляд.

— У меня на тебя прекрасные, хоть и неприличные планы, говорю, — продолжает вгонять меня в краску этот дурак.

— Спешу дважды огорчить тебя, дружочек-пирожочек, — нервно выдыхаю, испытывая облегчение от спокойствия и насмешки в её голосе. — У меня есть парень, а твои дешёвые подкаты, взятые взаймы у парней в красных мокасинах, на нормальных женщинах работают в минус.

— Что ж, ну я хотя бы попробовал, — хохочет Ким, запуская руку в волосы, придавая ещё больше небрежности своей причёске. — Если серьёзно, выглядите огонёк.

Он тоже хорошо выглядит. Совпадая с нами без лишних слов: тёмные брюки с расслабленной посадкой и идеальными стрелками, белая футболка без логотипов и пиджак, небрежно наброшенный на плечи. Братец тот ещё модник — уверена, количество шмоток в его арсенале может поспорить с моим. Внешне он чем-то напоминает молодого Саймона Нессмана: вот-вот расправит плечи и улыбнётся миру, как равному, шагая по пыльному тротуару Москвы в своих лоферах от Gucci так, будто это миланский подиум.

— Итак… — приподняв запястье, оглядывает циферблат и, проведя внутренние дебаты, выносит вердикт: —Чтобы успеть вовремя выехать, нужно в течение пятнадцати минут. Жду вас в машине.

Окинув вещевые завалы и лежащую в них Майю скучающим взглядом, он наконец выходит.

А я, растушевав до аккуратной симметрии оба глаза, цепляю на себя сверкающие серьги с инкрустацией Swarovski и хренову тонну колец на разные фаланги, поворачиваюсь к Майе:

— И вуаля! Ну как?

— Покрутись, — делает демонстрирующий вращение жест указательным пальцем и встаёт с кровати. — Пойдём, Монро. Ты прекрасна.

Я улыбаюсь ей в ответ, цепляясь за это «прекрасна» сильнее, чем хотелось бы, и только потом тянусь к ручке двери.