Глава 34. Мирослава
Мы подъезжаем к арене, и первое, что я вижу, — пёстрый, людской муравейник.
Людей слишком много. Они движутся плотным потоком, толкаются, фотографируются, орут в телефоны, пьют из пластиковых стаканов. Всё одновременно.
Это похоже на какую-то вакханалию. На хаос без правил и границ. Всё происходящее настолько не похоже на мой привычный мир, что мне физически некомфортно.
В моём мире этика превыше всего: разговоры вполголоса, сдержанные жесты, дистанция между людьми. Напитки и закуски подают в буфете в стеклянной посуде и красивых фужерах, а не в мятых стаканах, которые сжимают в ладонях, проливая содержимое себе на кроссовки.
Здесь люди стоят слишком близко, вторгаются в личное пространство, толкаясь локтями громко смеются, будто им необходимо выплеснуть всё накопившееся разом.
Я ловлю себя на ощущении, что попала в место, где привычные мне правила не действуют вовсе.
Как-то раз, в первый год жизни в Нью-Йорке, вдохновлённая культовым сериалом «Любовь в большом городе», я решила лично прочувствовать чёрную пятницу — день, когда можно откопать именитые бренды с безумными скидками. Тот поход в Macy’s я запомнила на всю жизнь. До сих пор удивляюсь, что в день Х все скорые города не дежурили по периметру торговых центров.
Сейчас у меня стойкое ощущение, что я снова очутилась в той давке. Там, где люди дерутся за сумки и кроссовки. Только здесь никто даже не пытается притворяться вежливым, ощущение, что каждый из присутствующих пришёл не смотреть бой, а лично участвовать в кровавой схватке как за последнюю сумочку от «Michael Kors» или кеды от «Ralph Lauren» со скидкой восемьдесят процентов.
Невольно сканирую взглядом внешний вид собравшихся, чтобы закрыть для себя вопрос внешнего соответствия и мысленно благодарю браузер.
Одеты все по-разному: кто-то — в дорогих куртках и кроссовках, кто-то — в растянутых футболках с логотипами бойцов, кто-то уже навеселе — с покрасневшими лицами и растянутыми в потасовке воротами.
Вот кучка девушки на каблуках, будто собрались на клубную вечеринку. А рядом парни в худи и бейсболках ведут себя так, словно адреналин им начали вливать ещё на парковке.
Всё равно чувствую себя чужой и слишком уязвимой. Слишком несуразной. Слишком на шпильках. Слишком не готовой ко всему этому.
Придерживая Майю за локоть, вцепляюсь второй рукой в Кима мёртвой хваткой. Возможно, со стороны я выгляжу супер: образ — «огонёк», макияж, уверенная осанка. Но мои ослабевшие ноги на высоченных шпильках мне не союзники. Я буквально висну на ребятах, как на глубоководных буйках. Если отпущу — пойду ко дну.
— Ты чего, Мирок, — наклонившись ко мне, говорит спокойно, почти буднично Ким. — Всё нормально. Я тут не впервые. Сейчас быстро прошмыгнём, тем более нас встретят и проведут. Деду я уже черканул СМС.
Киваю, показывая, что все хорошо и я услышала. Хотя сердце колотится так, что кажется — это видно через ткань футболки.
Не сразу замечаю подошедшего к нам подкачанного мужчину лет тридцати пяти на вид. Короткая стрижка, тёмные брюки с заправленной в них чёрной футболкой, гарнитура в ухе. Лицо усталое, но собранное.
— Мечниковы? — спрашивает он быстро, уже зная ответ.
— Да, — кивает Ким.
— Пойдёмте за мной. Проход для команды и семьи — там, — отчаливает дёрнув головой в сторону неприметной, серой двери.
Идём следом, за парнем с пружинистым шагом в самую гущу, ловя недовольные взгляды и ругательства. Пусть и нехотя, но в целом нас пропускают.
В относительно пустом коридоре, утыканном дверьми служебных помещений, мы притормаживаем. Парень в чёрном с бейджиком «Игорь» замедляется, заглядывая в одну из комнат, о чём-то коротко спрашивает. Суть разговора я не улавливаю, потому что, пока стоим, взгляд сам собой начинает блуждать. И я вижу знакомые и не очень знакомые мне лица. Среди которых нахожу стоящего чуть в стороне дедушку, разговаривает с кем-то вполоборота.
А рядом с ним — Матвей.
Сердце спотыкается одновременно с моими ватными ногами. Равновесие уходит, каблуки предательски разъезжаются, и на долю секунды я понимаю, что сейчас просто рухну.
От позорного падения меня спасают мои буйки — крепкие руки по обе стороны. Они без лишних слов удерживают, принимают мой вес, не давая уйти под воду.
Повернутый к нам спиной, облачённый в тёмную форму команды, Матвей внимательно слушает наклонившегося к нему тренера.
Ладонь, всё это время удерживавшая его за плечо, задерживается ещё на секунду, прежде чем медленно соскользнуть. Матвей коротко кивает, будто фиксируя услышанное. Он собран и спокоен. Слишком спокоен для человека, которому совсем скоро предстоит выйти в клетку.
С надеждой жду — ещё мгновение, ещё полоборота корпуса, ещё один шанс на взгляд. И в тот самый момент, когда Аристов начинает разворачиваться, Игорь закрывает дверь.
Щелчок замка звучит громче, чем должен. Он обрывает движение, стирая возможность контакта, оставляет после себя тягучее, острое чувство незавершённости.
Немного попетляв по коридорам с бетонными стенами, вдоль которых проброшены кабели проводов и развешаны разные таблички, мы выходим в пространство с особой аурой, смешанной с запахами металла, пота и еле уловимым ароматом энергетиков, глухими тренировочными ударами и звонкими кихапами. Нас выводят в жужжащий зал с красующейся восьмиугольной клеткой в центре.
Свет бьёт в глаза. Огромное пространство, быстро заполняется толпами. Ярко освещённый октагон с гигантской медиа-фермой над ним, представляющей из себя сложную металлическую конструкцию с подвижными экранами, сражает масштабами. Нас усаживают почти у самой клетки. Слишком близко. Я вижу сетку, вижу капли воды на полу, вижу, как техники проверяют крепления.
Сердце скачет по груди, напуганной птицей. Всё вокруг пугает. На передний план снова выходит ощущение острого «слишком», которое, кажется, решило сопровождать меня весь сегодняшний вечер, начиная с примерки одежды и заканчивая слишком ярким светом, слишком большим количеством шума, навязчиво резкими запахами парфюма, чужими голосами, вторгающимися в пространство.
К этому добавляется слишком громкое желание скорейшей встречи с Мо после боя — я безумно по нему соскучилась, — и липкий страх за его тело, за лицо, за эту слишком важную победу. Я знаю, что после боя на нём не останется живого места. Вопрос только в том, насколько серьёзными будут травмы.
Отвлекаюсь на скрип рядом стоящих сидений. Вот с нами села пожилая, но очень стильная пара — видно, что они здесь не впервые. И я вдруг представила, что мы с Матвеем когда-нибудь можем стать такими же. От этой мысли приятно жжет в груди. Однако это тепло как ветром уносит, стоит компании молодых парней, громко спорящих о ставках, сесть прямо за нами. Атмосфера, которую они притащили с собой, плотная и давящая.
А вспышки камер и суета — окунает меня в воспоминание пятнадцатилетней давности.
Парк Горького. Мне пять лет. Родители вывезли нас с Кимом и Матвеем кататься на каруселях…Некоторые вещи не стираются из памяти никогда. Например, мамин сарафан с пёстрыми цветами, который я высматривала в толпе. Или модные по тем временам футболки, в которые были одеты мальчишки: чёрная с летучей мышью на жёлтом фоне и синяя с красной буквой «S».
Я хорошо помню, как на входе Ким и Матвей ломанулись вперёд, почти бегом. А я побежала следом, крича и срывая голос, просила подождать. Но они лишь переглянулись и крикнули, чтобы я отстала и шла к маме, растворяясь в толпе.
Помню, как стало обидно — до слёз. Как я побежала искать маму и не нашла её. Людей вокруг было слишком много. Я металась туда-сюда между местом, где потеряла ребят, и входом, где убежала от родителей. В какой-то момент просто остановилась и разрыдалась.
Помню как ко мне подошла женщина, торгующая мороженым. Телефоны тогда были далеко не у всех, поэтому план оказался простым: успокоиться, съесть подаренное ею мороженое и дождаться, пока мимо лотка пройдёт один из патрульных, следивших за порядком. К счастью, всё закончилось благополучно. Я не успела доесть вафельный рожок, как заметила пёстрые цветы маминого сарафана.
Мальчишкам, конечно, влетело. Ким извинился сквозь зубы, а Матвей подарил мне маленького голубого зайца, выбитого в тире.
Этот заяц до сих пор мой утешительный приз. Я обнимаю его перед сном. Жалуюсь ему, когда что-то идёт не так…
Так… о чём это я.
Сейчас чувства те же. Только мама не появится из толпы и не возьмёт меня за руку.
Поддавшись внезапной ностальгии, я нащупываю руку брата и сжимаю.
Переживания не отпускают ни на секунду. Ладони потеют. Меня бросает из жара в холод, особенно когда зал постепенно стихает. Объявляют прелимы — предварительные бои. Они нужны, чтобы разогреть толпу, дать зрителям войти в ритм, показать молодых или менее известных бойцов. Короткие, жёсткие схватки. Разминка перед главным.
После них стартуют основные карды. Среди объявленых я слышу фамилию моего Аристова. И Уварова.
За Лёшку я тоже держу кулачки и переживаю от чистого сердца. Искренне. Но не так, как за Матвея.
Пока дерётся Уваров, я извожу себя. Смотреть, как бьют знакомого человека, больно почти физически. Мысль о том, что то же самое будут делать с Матвеем, приводит меня в суверенный ужас. Это претендентский бой, и от его итогов зависит титульный. Слишком много поставлено на кон.
В голове бардак. В душе — набат. Трибуны шумят и гудят. А я вдруг нахожу благодать, осушая пол-литра «VOSS», после чего без лишних церемоний меняю пустую бутылку на полную в руках Кима.
«Сейчас бы не норвежскую ключевую, а ударную дозу французского креплёного. Но чего ещё изволишь, Мирка? Или ты забыла, что тут тебе не Большой театр с буфетом и коньяком?»
И будто в ответ на этот внутренний укол иронии свет в зале начинает меняться.
Прожекторы гаснут, оставляя трибуны в полумраке, и шум постепенно собирается в плотный гул. По залу прокатывается голос ринг-анонсера — ровный, поставленный, до тошноты уверенный. Он объявляет следующий бой, перечисляет регалии, статистику, победы. Цифры, слова, фамилии. Всё звучит официально и отстранённо, будто речь идёт не о живых людях, а о сухих строчках в протоколе.
Толпа реагирует мгновенно. Кто-то встаёт, кто-то орёт, кто-то свистит. Камеры вспыхивают, экраны под потолком оживают, выхватывая лица бойцов, тренеров, судей. Октагон внизу заливает холодный белый свет.
А я сжимаю бутылку так, что коленное стекло грозит лопнуть в ладонях. Сердце снова начинает сбиваться с ритма. Где-то там, за этими словами и цифрами, совсем скоро выйдет Матвей. Не статистика. Не имя в списке. Он.