Глава 43. Мирослава

Стерильность этой палаты бьет по глазам: помещение больше напоминает люкс в дорогом отеле, чем больничный бокс. Пастельные тона стен, уютная кухонная зона с диваном, плазма напротив кровати и отдельный санузел — здесь всё продумано до мелочей. Ощущение, что человек в этой комнате не пациент, а временно изолированный наблюдатель чужих бед.

Савин устроился здесь слишком комфортно. Слишком по-хозяйски.

— Здравствуй, птичка, — произносит он с мягкой, почти заботливой улыбкой.

Пальцы Савина лениво перекатывают цветные капсулы, словно четки или счетные камешки. От этой размеренности в горле вскипает дурнота.

— Это ты, — голос звучит глухо. Констатация факта, в которой нет места вопросам. — Никакой амнезии, я так понимаю, нет…

Слова сбиваются, налезают друг на друга. Кажется, я пытаюсь нагнать уходящий поезд, в то время как он уже давно на конечной.

— Тш-ш, — Савин поднимает указательный палец, призывая к тишине. — Не сотрясай понапрасну воздух. Мне важно, чтобы ты поняла меня правильно.

Кивок в сторону пустующего стула выглядит почти вежливым.

— Не обязательно садиться. Но слушай внимательно.

Ноги наливаются свинцом, но я остаюсь стоять. В голове коротким замыканием бьется одна и та же мысль: а есть ли у меня хоть один козырь, чтобы его перебить? Или я уже проиграла в ту секунду, когда переступила порог этой палаты?

Дыхание перехватывает. Сейчас он начнет диктовать условия.

— Давай разложим всё по полочкам, — Савин чеканит слова тем тоном, которым обычно вдалбливают правила детям. — Тебя ведь мучит вопрос, причастен ли я к той маленькой… неприятности с твоей подружкой?

Его короткий смешок звучит пугающе искренне, почти радостно.

— Нет, Мира. Формально — нет. Я ведь физически не мог, — он с демонстративным усилием шевелит ногой под одеялом. — До туалета без посторонней помощи не дойду, какое уж там вредительствовать в театре.

Короткая, тягучая пауза. Савин склоняет голову набок, изучая мою реакцию.

— Но если смотреть шире… Майе стоило бы заниматься своими делами. Когда человек сует нос в чужие секреты, он неизбежно получает по этому самому носу. Рано или поздно.

Внутри что-то сжимается с сухим треском, но пока держится. Я заставляю себя не отводить взгляд.

— И ты права. Амнезии у меня, конечно, нет, — продолжает он буднично, пересыпая с ладони на ладонь пять разноцветных капсул. — Это было бы слишком удобно. И слишком скучно.

Он замирает, пристально рассматривая их, будто выбирает, чью судьбу раздавить первой. Его палец медленно подталкивает одну из таблеток к краю ладони, заставляя её балансировать над бездной простыней.

— Если бы мой отец знал всё целиком, ты бы сейчас здесь не стояла. Вы с Майей уже обсуждали бы новые профессии. И никакие фамилии, связи, заслуги — ничто бы не помогло. Вас бы просто стерли из памяти города.

Яркая капсула наконец срывается с его руки и исчезает во рту.

— Из всей вашей компании Кима достать проще всего, — чеканит Савин. — Твой брат живет так, что вся его жизнь просматривается насквозь, как эти таблетки у меня на ладони. А Арестов твой… — он криво усмехается. — Одной записи из клуба хватит, чтобы его спортивная карьера превратилась в пыль. Понимаешь? Бах как боец просто перестанет существовать.

Каждое слово — как ледяная игла, входящая под ноготь. Точно. Глубоко. Без шанса выдернуть.

— У меня есть видео, — выносит он окончательный приговор. — Очень четкое. Я захожу в туалет. За мной — твой Бык.

Савин поднимает красную капсулу к свету, изучая её на просвет.

— Видишь? Всё прозрачно. Можешь сколько угодно рассуждать о контексте, но мир обожает простые формулы. Нападение. Пострадавший. Сломанная репутация. Конец.

Телефон в руке взрывается вибрацией. Я вздрагиваю так, будто меня ударили током. Экран вспыхивает нашей с Матвеем заставкой: мы там смеемся, прижавшись друг к другу. Живые, ненормально счастливые и еще не знающие, как легко это всё перечеркнуть.

— Ответь, ответь, — бросает Савин с ленивым, почти игривым нетерпением. — Я не спешу. Даже интересно, как ты выкрутишься.

Медлю секунду — ровно одну, на пределе возможного. Подношу телефон к уху.

— Где ты, Мира? — в голосе Матвея тревога звенит так отчетливо, что хочется зажать уши.

— Я с Майей, — вру я, и собственный голос кажется мне чужим, соскользнувшим с чужой пластинки. — Ты уже подъехал?

В трубке повисает пауза. Короткая, вязкая, от которой внутри всё стягивается в ледяной узел.

— Да, — наконец выдыхает он. — Я стою в палате Майи.

Черт.

— Так где ты на самом деле?

— Я… — делаю вдох, пытаясь протолкнуть воздух в легкие. — Отошла в туалет. Стало не по себе, зашла умыться. Пять минут, Мо. Я уже иду. Почти бегу.

— Давай по справедливости, — Савин чеканит слова, и в его голосе слышится пугающая, почти ледяная логика. — Ты ведь понимаешь, что всё началось с тебя? Твой брат решил поиграть в правосудие на скорости, Майя привела твоего Аристова, а этот Бык… — он делает короткую паузу, и его глаза на мгновение вспыхивают первобытной яростью, которую он тут же гасит. — Твой Бык возомнил, что может безнаказанно ломать мне кости.

Он делает глубокий вдох, усмиряя дрожь в пальцах.

— Итог ты видишь. Кома. И приговор врачей: я больше никогда не выйду на сцену. Моя жизнь стерта, Мира. А значит, баланс нарушен.

Савин откидывается на подушки, и его лицо снова принимает маску вежливого безумия.

— Я не давлю. Я предлагаю тебе восстановить равновесие. Выбирай сама. Вариант первый: я реализую свой сценарий для всех причастных. Твой брат, твой любовник, твоя подруга — я заберу у них смысл жизни. Карьеры, которые строились годами, рассыплются в пыль. А ты будешь стоять в первом ряду и смотреть, как они гниют заживо, зная, что цена их спасения была тебе по карману.

Он выжидающе смотрит на меня, наслаждаясь тем, как я бледнею.

— Вариант второй: ты гасишь долг собой. Приходишь ко мне. Столько раз, сколько я захочу. И так, как я захочу. Нежничать я не обещаю, ты ведь знаешь — я теперь калека, во мне много желчи. Ты предашь их всех сразу, и это будет твоим личным клеймом под кожей. Зато они останутся при своих игрушках.

Савин делает глоток воды, наблюдая за моей реакцией поверх стакана.

— И, наконец, мой фаворит. Третий вариант. Ты забираешь мою судьбу на себя. Добровольно. Ты уничтожаешь в себе балерину. Сама. Быстро, необратимо, навсегда. Я хочу видеть, как ты ломаешь собственный стержень. В обмен на это я вычеркиваю из своего списка остальных. Ким, Арестов и Майя продолжат жить так, будто меня никогда не существовало.

— Ты называешь это выбором? — голос звучит надломленно, почти неузнаваемо.

— Я называю это справедливостью, — Савин поправляет подушку с пугающим спокойствием. — Ты просто выбираешь, что тебе дороже. Выберешь себя — предашь остальных. Выберешь их — сожжешь всё, что составляет твою суть. По мне, второй вариант самый сочный: все остаются в седле, а с совестью ты как-нибудь договоришься. Женщины в этом мастера.

— А если я откажусь? — вопрос срывается раньше, чем я успеваю его взвесить. — Если всё-таки попрошу помощи? Что тогда?

Взгляд Савина мгновенно пустеет, становясь холодным и плоским, как зеркало в морге.

— Тогда появится четвертый вариант, — произносит он без тени угрозы, и от этого по коже дерет морозом. — В нем первым пострадает тот, с кем ты решишь поделиться секретом. Ты одна в этом выборе, Мира. Это тоже часть баланса.

В груди не боль — там разрастается глухая, разъедающая пустота.

Он делает паузу, заставляя меня впитать каждое слово, и добавляет еще тише:

— Для всех я остаюсь в амнезии. Стоит тебе или твоему Быку дернуться, попытаться закатать меня в бетон или пожаловаться папочке — все договоренности аннулируются. И тогда я включу режим тотального уничтожения. Ты ведь не хочешь проверять, насколько далеко тянутся связи моего отца?

Савин снова откидывается на подушки, и его лицо расслабляется, принимая маску сытого спокойствия.

— Решай, Мира. Матвей там, за дверью, уже наверняка начал подозревать, что твое «умывание» затянулось. Не заставляй его нервничать раньше времени. Лети, пташка. Твои пять минут давно истекли.

Улыбка возвращается на его лицо — властная, не оставляющая воздуха.

— Через два дня. «Мариотт». Семь вечера. Какой бы путь ты ни выбрала — он будет окончательным. И сообщишь ты мне результат лично.

Я знаю, что в «Мариотте» у него выкуплены апартаменты на верхнем этаже. Его личная крепость, где он живет годами. Савелий зовет меня не на нейтральную территорию — он заманивает меня в свою нору, где правила диктует только он.

Смотрит так, будто финал уже предрешен. И самое страшное — я понимаю: любой из вариантов — это проигрыш. В груди что-то с треском надрывается. Этот человек ничем не побрезгует, и сегодня он это доказал.

— И запомни, — голос настигает меня уже у самого выхода. Ладонь замирает, коснувшись холодного металла ручки. — У секретов нет срока давности. Подумай о последствиях для тех, кому захочешь довериться.

Дверь закрывается за спиной издевательски громко, ударяя по натянутым нервам. Коридор кажется бесконечным, вытянутым в узкий, душный тоннель. Мысли вращаются с бешеной скоростью, сталкиваются и дробятся, пока я не врезаюсь в знакомый, слишком внимательный взгляд.

Матвей стоит прямо передо мной, прислонившись к стене.

— Заблудилась, Бу? — спокойно спрашивает он, но в глазах — холодная сталь. — Туалет в другой стороне.

Смотрю на него и впервые в жизни не знаю, какую правду ему солгать.