Глава 44. Мирослава

Матвей стоит у стены, и по одному его лицу понимаю — я облажалась по полной. Единственное, что удерживает меня от обморока, это мысль о том, что он не застал «разбор сценариев» от Савина. Иначе случилась бы беда.

— Мира, — произносит он спокойно, но именно это спокойствие выбивает мой пульс из ритма. — Почему ты вышла из палаты Савина?

Я всё еще сжимаю дверную ручку, словно она — единственная точка опоры в рушащемся мире. Как же хочется сейчас иметь машину времени, чтобы просто вычеркнуть последние пятнадцать минут из реальности. Во взгляде Матвея нет ни привычной нежности, ни открытой агрессии. Только ожидание. И от этого хочется провалиться сквозь пол.

— Я… — голос дает предательскую трещину. — Я единственная из труппы, кто его не навестил. Это было… это было важно сделать. Чтобы не возникало лишних вопросов.

Боже, как же бредово это звучит. Я мямлю что-то про вежливость, про то, что Савин бы всё равно не понял моего игнора и затаил обиду. Чем больше я пытаюсь выстроить логическую цепочку, тем глубже вязну в собственной лжи.

Матвей делает шаг, сокращая расстояние между нами до критического.

— Стоп, — говорит он мягко, но в этом «стоп» веса больше, чем в любом крике. — Не надо, Мира. Не сочиняй.

Я замолкаю, пригвожденная его прямым взглядом. В нем нет ярости — только усталое, тяжелое разочарование.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — Матвей делает паузу, и я почти физически чувствую, как между нами вырастает бетонная стена. — Тебе кажется, что я бы взбесился, узнай я об этом визите. И ты права — мне бы это чертовски не понравилось. Но знаешь, что мне не нравится еще больше? Что ты решила мне соврать.

Сердце обрывается и летит в пустоту.

— Я не вру… в туалете я тоже была, — шепчу я, понимая, насколько жалкими выглядят эти попытки зацепиться за крохи правды. — Я просто не всё сказала.

Матвей медленно выдыхает, прикрывая глаза, будто собирает остатки самообладания.

— Мира, — произносит он всё так же ровно. Без нажима. Без обвинений. — Ты сказала, что была с Майей. Ты сказала, что выходила умыться. И ты только что вышла от Савина. Это не «недосказанность». Это ложь. Чистая, осознанная ложь.

Я открываю рот, чтобы вывалить новую порцию оправданий, но он мягко, почти бережно останавливает меня жестом.

— Не надо. Я понимаю, почему ты это сделала. Страх, давление, сама ситуация… Я всё понимаю. Но понимание не отменяет факта.

В груди становится пусто. Сердце осыпается куда-то в район пяток, оставляя после себя только глухую, болезненную вибрацию.

— Для меня это важно, — продолжает он еще тише, почти интимно. — Не потому, что я хочу всё контролировать. А потому, что я выбираю быть честным с теми, кого впускаю в свою жизнь. И жду того же в ответ.

Язык прилипает к небу. Горло пересохло настолько, что я не могу даже сглотнуть скопившуюся горечь.

— Послушай меня внимательно, — добавляет он, и в его тоне появляется металл. — Я могу принять многое. Почти всё. Но не ложь. Её — никогда.

Матвей говорит как человек, который знает истинную цену каждому своему слову.

— Если ты солжёшь мне ещё раз — этот раз будет последним. Не потому, что я упрямый ишак или хочу тебя наказать. А потому, что доверие — вещь невосстановимая. Я просто больше не смогу тебе доверять. А без доверия у нас нет будущего. Как бы сильно мы ни любили друг друга.

От этих слов у меня перехватывает дыхание. Ощущение, будто в голову ударила шаровая молния. Я вдруг отчетливо осознаю: для него это не разговор об одном эпизоде в больнице. Это разговор обо всём. О нас. О том, выживем ли мы как пара.

Он замолкает. Тишина между нами становится плотной, почти осязаемой. Я механически киваю, принимая его условия. Делаю вид, что у меня есть выбор.

Матвей только что косвенно признался мне в любви. В другой реальности я бы задохнулась от счастья, услышав это из его уст. Но сейчас внутри — только выжженная пустыня и липкий, парализующий страх.

Потому что я уже знаю: я совру ему снова. У меня нет выбора. Цена правды слишком высока, и платить её придется не мне.

Картина вырисовывается слишком четко: Матвей не умеет глотать угрозы. Он не станет делать вид, что ничего не происходит. Если я скажу все на чистоту, он пойдет к Савину — прямо, в лоб, без оглядки на последствия. А этот психопат только и ждет, когда Мо сорвется.

Савин обозначил всё предельно ясно. Карьера в ММА, которую Матвей строил годами. Его имя. Его свобода. Один неверный шаг, одна запись, одно обвинение — и всё разлетится в пыль. На горизонте замаячит срок. Репутации прийдет конец.

Я не имею права этим рисковать.

Значит, мой единственный выбор — ложь. Грязная, тяжелая, как намокший щит. Но единственная.

Я поднимаю глаза на Матвея и осознаю пугающую истину он только что выдал мне безлимитный кредит доверия. А я уже молча его обналичила.

— О чем вы говорили? — спрашивает Мо, когда мы направляемся к выходу.

Черт. Зачем он это спрашивает? Как ответить так, чтобы не выдать себя с потрохами?

— Про Майю. Про театр, — слова выходят сухими и осторожными. — Про давление, слухи... Про аварию.

Я иду по самому краю, филигранно подбирая безопасные формулировки. Формально я не произношу ни одного лживого слова. И всё же я вру. Вру в каждом вдохе, потому что оставляю за скобками главное.

Матвей слушает молча. Не перебивает, не уточняет. Но чем дольше я говорю, тем яснее понимаю: он слышит не только звук моего голоса. Он считывает паузы. Фальшивые интонации. Места, где я слишком аккуратно обхожу углы. И всё равно не останавливает меня.

Когда я заканчиваю, он медленно кивает.

— Ладно, — протягивает он, и это короткое слово вонзается в меня острее любого упрека.

Это доверие, выданное авансом, причиняет боль. Вторая ложь за вечер. Я убеждаю себя, что делаю это ради него. Что правда, сказанная сейчас, разрушит больше, чем спасет.

Мысленно клянусь нам обоим: встреча в «Мариотте» — последняя кость в моем шкафу. Я запру этот скелет на семь замков, а ключи брошу на дно Марианской впадины. Больше никаких тайн. Никаких обходных путей.

Я цепляюсь за эту клятву, как за спасательный круг, и отчаянно прошу только об одном: пусть он не узнает. Пусть не почувствует эту гниль внутри меня. Пусть это «ладно» не окажется началом нашего конца.

В остальном же я готова заплатить любую цену. Только бы он не платил вместе со мной.