Глава 45. Мирослава

Ужин, естественно, откладывается сам собой. И дело не в том, что кусок в горло не лезет. Настроения просто нет. Слишком много всего произошло за один день, и всё, чего действительно хочется, — спрятаться в нашей крепости. Запереться изнутри и сделать вид, что внешнего мира с его ультиматумами и палатами не существует.

— Давай просто… — я запинаюсь, подбирая слова, которые не казались бы фальшивыми. — Закажем что-нибудь. И посмотрим фильм. Или можем что-нибудь приготовить вместе?

Он смотрит на меня секунду. Долгую, тяжелую секунду, в которой я почти физически ощущаю, как он сканирует моё лицо, пытаясь найти там правду. Наконец, Матвей коротко кивает.

— Да, думаю, так будет лучше. Чего бы тебе хотелось?

Я предлагаю свой любимый американский фильм и машинально, просто чтобы заполнить звенящую тишину, добавляю:

— Его лучше смотреть в оригинале.

Впервые за этот бесконечный вечер Матвей смеётся. Он озадаченно чешет затылок, и в этом простом, земном жесте проступает его редкое смущение.

— Мира, мой английский — это катастрофа. Я половину слов путаю с ругательствами, а вторую просто не узнаю. Давай лучше на родном. Без лишних сложностей.

«Без сложностей». Его слова бьют под дых. Он хочет простоты и честности, а я в эту секунду выстраиваю внутри себя лабиринт, из которого нет выхода. Мне хочется упасть ему на грудь, зарыться лицом в футболку, впитывая его терпкий запах с ноткой апельсиновой цедры, и рыдать — долго, беззастенчиво, навзрыд. Кричать, что я боюсь, что Савин — психопат, что у нас осталось всего сорок восемь часов. Хочется, чтобы эта отравляющая дрянь вышла из меня вместе со слезами.

Но я лишь выдавливаю улыбку. Привычную, балетную маску. И продолжаю медленно травиться собственной ложью.

По итогу включаем фильм — ровесник Матвея, «Куда приводят мечты».

Я выбрала его не случайно. Мне жизненно необходимо хоть как-то показать ему, что настоящая любовь способна на всё. Даже на сделку с адом. Даже на невозможное. Я смотрю на экран, но вижу только цифры обратного отсчета. Матвей приобнимает меня, его ладонь — горячая и надежная — лежит на моем плече, и этот контакт сейчас кажется мне почти болезненным. Каждое его прикосновение обжигает виной.

К финальным титрам я решаю закрепить эффект историей. Или легендой, или скорее притчей. Она должна прозвучать будто случайно, будто между делом, но для меня это — еще одна попытка подать сигнал SOS, не нарушая вето Савина.

Оторвав голову от его тёплой груди, я подтягиваю ноги к себе поближе. Обхватываю колени руками, превращаясь в маленький, напряженный комок, и наконец решаюсь.

— Ты знаешь историю Орфея и Эвридики? — тихо спрашиваю, опуская подбородок на согнутые колени и глядя в темноту перед собой.

Он качает головой, и я начинаю рассказывать. Голос звучит ровно, почти отстраненно, но внутри всё дрожит от напряжения. Я говорю про путь в самый ад. Про единственное условие для спасения — не оборачиваться. Что бы ты ни слышал за спиной, какие бы крики или сомнения тебя ни грызли — ты должен просто идти вперед и верить, что твоя женщина идет следом.

Я рассказываю про тот роковой взгляд, который в одну секунду превратил спасение в вечную разлуку. Орфей обернулся, потому что засомневался. И это стало концом.

— Иногда, — добавляю я, глядя в пустоту перед собой, — единственное, что может спасти, — это непоколебимая вера. Даже когда невыносимо страшно. Когда ничего не понятно, когда всё вокруг кажется иллюзорным…

«Иллюзорным» — как красиво, однако, можно замаскировать слово «брехня». Я смотрю в одну точку, отчаянно надеясь, что он поймет мой зашифрованный посыл: «Просто верь мне, Мо. Даже если увидишь меня в грязи, даже если решишь, что я предала нас — не оборачивайся. Дай мне довести эту сделку до конца, и мы выберемся».

Матвей ничего не отвечает. В комнате повисает тишина, и мне кажется, что он видит меня насквозь. Видит мой страх и эту вымученную притчу. А потом он просто молча притягивает меня к себе.

Не сопротивляясь, забираюсь к нему на колени, сразу утыкаясь лицом в изгиб его шеи, пахнущей цедрой. И тут меня прорывает. Слёзы льются сами, без разрешения. Это не истерика, это глухое отчаяние человека, который добровольно идет на плаху.

— Я люблю тебя, — выдыхаю я в его кожу, и эти слова обжигают горло. — Безумно. Ты — моя самая большая мечта, Мо. Прости меня.

Матвей обнимает меня крепче, почти до хруста в ребрах, гладит по волосам, собирая мои слёзы широкой ладонью.

— Тише, — шепчет он. — Не плачь. Мы всё вывезем.

И только потом, после длинной паузы, будто окончательно принимая на себя этот груз:

— Я тоже тебя люблю, Бу.

Теперь значение этих слов самое что ни на есть прямое. Впервые он говорит это вот так — в лоб. Его признание как клятва, как обещание того самого Орфея — не оборачиваться, что бы ни случилось. И именно поэтому мне становится невыносимо больно это слышать, ведь, теперь он безоружен перед моей ложью.

Господи, как же долго я ждала этих слов. Всю сознательную жизнь, представляла этот момент тысячи раз… Но не сейчас. Не тогда, когда все это звучит как прощальный подарок перед казнью.

Матвей никогда не бросался словами. Но произнести это вслух — значит окончательно закрепить наш союз перед лицом той бездны, в которую я собираюсь шагнуть.

Я чувствую, как нить между нами натягивается до предела. Я люблю его до судорог — и одновременно боюсь так, как будто уже теряю. Я верю, что смогу это пережить. Выполню то, что требует Савелий, выкуплю нашу свободу и вернусь к Матвею. Мне просто нужно, чтобы он выдержал этот путь со мной и не посмотрел назад слишком рано.

Но шестое чувство шепчет, что лед уже разошелся черной трещиной, и мы оба это слышим.