Глава 5. Матвей

Затормаживаем у выхода.

Ким разворачивается корпусом вместе с ней — и она смотрит прямо на меня. Я встречаюсь с этой синей бездной. Внутри — холод, удивление, что-то острое, незнакомое. Меня просто вышибает, будто воздух выбили из лёгких.

— Ты чё там плетёшься? — смеётся Ким. — Догоняй.

Догоняю парой шагов. А чуть позже — уже в своей тачке — чувствую себя таксистом. Мечниковы развалились в обнимку сзади и общаются между собой, будто меня здесь нет. Я наблюдаю за ней в зеркало, периодически натыкаясь взглядом на северный Ледовитый. Определённо, она больше не Даффи.

Голос стал мягче, увереннее. Манера говорить — женская. А глаза… синие, огромные — прежние. Только глубже. Хитрее. И в них что-то такое, от чего внутри поднимается импульс. Слишком горячо и опасно.

Её лицо — уже не детское: высокие острые скулы, крохотный вздёрнутый носик и пухлые, вишнёвые губы, которые хочется попробовать на вкус. Шея тонкая, ключицы проступают, плечи расслабленные — но я уверен, напряглись бы от лёгкого прикосновения моих пальцев.

Блядь. Привставший член неприятно упирается в джинсовую ткань.

Чёрт, я вижу в ней женщину. И в голове мелькают вещи, которые я хотел бы сделать, если бы… если бы всё было иначе. Усмехаюсь своему немому «нет» на её вопрос — «могла бы понравиться, если б не возраст». Ирония у судьбы, оказывается, существует.

— Матвей, — ловит меня с поличным, — если это не будет проблемой…

Она сглатывает, и жилка на шее подрагивает, вставляя меня сильнее, чем хотелось бы. — Завези, пожалуйста, в супермаркет и цветочный. Хочу купить маме букет. И что-то к ужину…

— Без проблем. Мелкая.

От моего обращения она вздрагивает и опускает плечи.

— О! Давай шоколадок накупим и посмотрим что-нибудь стрёмное, типа «Ключа от всех дверей»! — Ким щекочет её, пересчитывая рёбра, а мне вдруг хочется выкрутить ему руки.

— Можно, — смеётся она, отпихивая его, — но у меня режим. Шоколад — не лучшая идея. И потом, не хочу мешать вашим пацанячьим планам.

— Тю, брось. Какие планы, — заявляет Ким. — Тебя не было больше четырёх лет дома. Нет, ты это слышал, Моть? Раньше не отогнать было ссаными тряпками, а теперь внимание выпрашивать надо.

— Так говоришь, будто не прилетал ко мне по несколько раз в год, — смеётся она. — Мы же не потерялись. Всегда на связи.

Я вообще впервые слышу, что Ким летал к ней в Штаты. И эта новость неприятно колет. Хотя ещё с утра мне было абсолютно параллельно на жизнь Жвачки. Видимо, всё, что с ней связано, я так долго и старательно глушил, что просто перестал слышать.

— Тогда окей, — улыбается она с лёгким, приобретённым на Западе акцентом. — Пусть будет ужастик.

Её «окей» звучит как точка, после которой спорить не хочется. Я просто киваю и поворачиваю к ближайшему супермаркету, ловя себя на мысли, что впервые за вечер перестал думать о времени.

В супермаркет мы влетаем как озорные анимашки — Якко, Вакко и Дот. Мы втроём когда-то взахлёб смотрели этот мульт в огромной гостиной Мечниковых, грызя яблоки и споря, кто кем будет. Ким — конечно, Якко, хотя, как по мне, этот редкостный болван до него не дотягивал. Мирослава — Дот. Такая же чума болотная в розовой юбке. Мне оставался Вакко: бешеный, шумный, больше котируемый с Кимом.

Мы выгребаем полмагазина вредной дряни: чипсы, мороженое, батончики, шоколадки, которые она «вообще-то не ест на своём режиме». Хотя какой у неё, нахер, режим? Бу так смешно трогает каждую плитку, торгуясь с собой: «Ну одну можно?»

Не отходя далеко от кассы, заруливаем в «Маленькую Флоренцию» и покупаем самый огромный букет — пахнущий майскими садами, в которых когда-то тырили фрукты. Вот уж не думал, что меня так накроет ностальгической лихорадкой.

Закончив с мини-шопингом, чешем к тачке — пора выдвигаться к посёлку, чтобы успеть на ужин. Я не сразу замечаю, что Мира идёт между нами, перекладывая покупки из руки в руку. Ким дурачится, цепляет её за локти. И на секунду действительно кажется, что мы идём не из магазина, а из детства. Я просто смотрю, как она шагает. Как улыбается и смеётся. И не понимаю, когда именно во мне всё так поменялось по отношению к ней.

У дома торможу на привычном месте — рядом с машиной Константиныча, которая, как всегда, караулит двор. Каждый раз, думая о старике, удивляюсь, как он умудряется быть жёстким тренером, добродушным и улыбчивым семьянином и мягким мужем, хранящим память о жене верным псом даже после её смерти.

Помню, лет в восемнадцать я спросил его:

— Почему ты второй раз не женился?

Он улыбнулся, посмотрел пристально, но задумчиво, а потом со всей серьёзностью выдал:

— Матвей, если мужик венчался — это не про чувство. Это про слово. Сечёшь, парень?

— Там, — он постучал себя в грудь, — и там, — поднял глаза вверх.

— Я Ниночке пообещал. Придёт час — она меня спросит: держал слово?

— И что я ей скажу? «Да это всё было так… несерьёзно»?

— Лучше одному, чем предателем, Матвей.

Эти слова тогда зашли глубоко. С тех пор мне проще жить одноразово. До тех пор, пока не встречу свою «Ниночку». А распыляться на левых баб — какой смысл?

Хлопок двери выдёргивает из размышлений. Ким, выскочив первым, навешал на себя пакетов и, подцепив гигантский букет, покачиваясь, топает к дому, как доярочка с коромыслом. Усмехнувшись, иду к багажнику, достаю чемоданы, игнорируя протесты «взрослой, самостоятельной» Жвачки.

Привычка тащить её рюкзак оказывается сильнее меня. Всегда таскал её позорный розовый ранец с балеринами — потому что, видите ли, уставала липучка. Вот и сейчас тяну её чёрный чемодан. Мышцы помнят. Мозг не возмущается. Инерция, бляха-муха.

Мира пытается забрать ручку, но я уворачиваюсь и пресекаю эту дурость, отстраняя её лёгким движением. Не то чтобы я дохрена джентльмен, но именно сейчас позаботиться о ней кажется чем-то крайне важным. Сердце дёргается, как от подсечки, когда в моменте наши руки соприкасаются. Её тоже цепляет — замечаю, как темнеет взгляд и зрачки расширяются.

Мечникова соглашается на помощь и быстрым шагом идёт к коттеджу, на крыльце которого нас уже встречает всё семейство.

Тётя Настя обнимает всех подряд, включая меня, подкидыша. Восхищается букетом.

— Проходите…

— Я не буду, не хочу нарушать…

— Ты чё несёшь, Матвей? — в унисон возмущаются дед и тётя Настя. Константиныч смотрит укоризненно. Я реально сморозил чушь.

Поглядываю на Мирославу, стоящую чуть в стороне и отводящую взгляд. Не до конца понимаю её реакцию и поведение по отношению ко мне. И вдруг становится до смешного интересно — а не завяли ли её помидоры, когда-то посаженные для моей персоны?

— Так, всё. Отставить, — рычит тренер и тянет меня в дом, вырывая из бурного потока одной навязчивой мысли: здесь ты свой.

Поддаюсь и захожу в пространство, где всё знакомо — обстановка, мебель, запахи. В голову прилетает чувство, будто никуда и не уходил. Хотя по факту вернулся сюда, как и Жвачка, впервые за четыре года.