Глава 9. Мирослава

После ужина дом будто выдыхает — расслабленно, с тихим последействием разговоров и вкуса тёплой еды, ещё задержавшегося в воздухе. Мы втроём устраиваемся смотреть ужастик — старый, культовый, тот самый, после которого предпочтительно спать с включённым светом. Обложившийся попкорном, миксом снеков и кучей шоколада, Ким растёкся в кресле, как анимированная розовая пантера, утратившая опору.

Я устроилась на диване, подальше от лишних калорий: чай, плед и одна полосочка шоколада из четырёх кусочков. Матвей приходит с небольшой задержкой и садится рядом. «Как будто больше некуда сесть. Спасибо, что не на меня». Но всё же расстояние между нами недостаточное: тело покалывает от ожидания бог весть чего — оно как плохо дрессированный пёс, который слышит «фу» и делает вид, что это не ему адресовано.

Он сидит слишком спокойно. Без лишних движений и попыток обозначить себя. И именно поэтому между нами появляется эта едва заметная вибрация — тёплая, слишком знакомая, почти неприличная в своей узнаваемости. Меня это раздражает. Потому что мне кажется, что я ведусь на него, как прежде, а ему, как и прежде, всё равно.

— Вы готовы, дети? — вопит Ким голосом капитана и, щёлкнув пультом, запускает хоррор на экране и в реальности.

Фильм начинает тянуть нервную тишину — длинную, как расплавленный воск: хочется пошутить, кашлянуть, сделать что угодно — разрядить атмосферу. Но я терплю. Терпение — мой врождённый анестетик, особенно вблизи тех, кому когда-то было удобно считать мою боль несущественной.

Резкий скример — будто удар под рёбра. Словив лёгкую панику, моё тело работает на опережение, не советуясь с разумом… хватает ближайшую руку. «Ну конечно же…»

Тёплую, жилистую. Античный профиль мускулатуры, созданный, кажется, специально, чтобы испытывать мою волю. В панике пытаюсь отдёрнуть ладонь, но его пальцы смыкаются неторопливо, уверенно — будто фиксация намеренная.

Чуть заметное сжатие — и тепло расползается по запястью живым током, отдаваясь мощной, скручивающейся воронкой внизу живота.

— Испугалась? — тихо шепчет.

Поворачиваю голову медленно — скорость равна признанию.

— Нет, — так же тихо и ровно, хотя внутри мой голос дрожит.

Его взгляд — незнакомый и слишком узнаваемый. Не взгляд человека, которому поручили присматривать за чьей-то внучкой, дочкой или сестрой. Не взгляд того, кто однажды сделал больно и теперь держит дистанцию вежливости. Он смотрит так, будто вспоминает. Что-то давнее. Что-то, что я давно объявила анахронизмом. Его пальцы всё ещё лежат поверх моих — тяжело, спокойно — и моя кровь, кажется, синхронизируется с его пульсом.

— Я не боюсь, можешь отпустить, — говорю, вперив взгляд в наши сплетённые кисти.

— Могу, — отвечает легко. Но не отпускает.

Мы зависаем — двое, проверяющие друг друга на выносливость. Если честно, мне очень хочется ему треснуть куда-нибудь промеж бровей. Четыре года я шаталась, как неприкаянная, чтобы в один вечер он объявил амнистию своему «чтоб я тебя рядом в радиусе десяти метров не видел». В поддавки играть не намерена: даю себе установку, что первой не дрогну.

На экране героиня идёт в подвал, под возмущённые комментарии, сопровождающиеся метанием попкорна в экран. Розовая пантера в кресле негодует глупым, по её мнению, поворотом сюжета.

— Инстинкт самосохранения у неё где? В архиве, блядь, закопан?!

Смеюсь про себя от того, что эти слова будто мне предназначены: у нас с Матвеем свой подвал, и мы продолжаем спускаться глубже.

Героиня зашкеривается в шкафу. Дыхание ломается короткими скрипами, будто лёгкие подключены к больничному ИВЛ — шумно, с перебоями, и каждый вдох может стать выстрелом, выдающим её. Под страхом, переливающимся в зрачках, проступает плохо скрытая решимость — не смелость, скорее её имитация, но упорная, почти упрямая. В ладонях — ржавый нож или ножницы, единственное, что напоминает ей, что она ещё способна сопротивляться. Жалкое зрелище.

— На тебя похожа, — говорит Матвей.

Я поворачиваюсь, собираясь возразить, но теряю способность к членораздельной речи: свет вырезает его профиль — резкий, спокойный, слишком уверенный, что в уравнении с тоном, которым он прежде разговаривал со мной, никогда не равняется вздыбленным по всему телу волоскам и мокнущим «секретикам Виктории».

Парень знает толк в обольщении. Сколько женщин он разоружал этим тоном и манерой говорить.

— С чего вдруг? — спрашиваю, подчёркивая каждое слово.

Его взгляд медленно скользит по моему лицу, сантиметр за сантиметром, как омутная траектория, способная перестроить дыхание.

— Ты мастерски притворяешься храброй, — произносит он. — Пытаясь казаться в этом чересчур убедительной.

Внутри, протестуя, рыдает девочка, некогда мечтавшая чувствовать, слышать и принимать подобное от него. Но взрослая, знающая себе цену дама который раз за сегодня закрывает ей рот: то время ушло.

Нарушая свою установку, медленно убираю руку. Я не убегаю — я декларирую свои границы точной, как под линейку, чертой.

— Ты переоцениваешь эффект ужастика, — говорю сухо. — Я не задыхаюсь из-за фильмов.

И словно настраивая акустическую частоту восприятия, Матвей снова поворачивается ко мне, сокращая ещё больше расстояние.

— А с чего ты взяла, что речь про фильмы? — произносит тихо.

В его голосе почти классическая аналитичность. Он изучает меня как тематическое исследование — реестр микроэмоций, дыхания, отклонений взгляда. Не атакует, но и не отступает.

— Тогда поясни, — прошу непонятно зачем, с азартом мазохиста.

Мо смотрит так внимательно, почти созерцательно, что хочется предложить ему лупу.

— Я вижу, как весь вечер ты смотришь на меня, — произносит шёпотом у самого уха, интонациями человека, делящегося научной гипотезой. — Тело выдаёт всё красноречивее слов. Передо мной — старая Жвачка, — улыбаясь, словно раскрыл тайну Атлантиды, бьёт в точку. — Я угадал?

Прекрасно. Постфактум-психоанализ от человека, который однажды предпочёл уничтожить в хлам хрупкую и неокрепшую душевную конструкцию малолетней дурочки. Зачем только сейчас все эти разговоры?

— Жвачка, значит? — тяну медленно, позволяя словам осесть. — Тогда, видимо, ты уверен, что я весь вечер держусь за старый вкус. Удобный сценарий. Только вот одна беда: прежняя упаковка не делает продукт желаннее, Матвей. Нынче слишком большой выбор аналогов на рынке. Так что расслабься — как мужчина ты меня больше не интересуешь.

Едва заметный спазм его скулы — крошечная, но красноречивая реакция. Фильм идёт, кадры мелькают — и всё мимо меня. Матвей смотрит с интересом, который толкает женщин к эмоциональным безумиям.

— Фильм продолжается, — напоминаю ему и себе в первую очередь, в попытке вникнуть в происходящее. — Смотри на экран.

Не знаю, что смешного он уловил в моих словах, но сексуально низкие, гипнотические вибрации его смеха дробят моё желание держать между нами саморучно начерченные границы. Улыбаюсь своей способности вовремя брать под контроль эмоции.

Он обязан получить свой принцип талиона — воздаяние, отложенное, но неизбежное. Возможно, даже с надбавкой за самодурство. Если он полагает, что сцена с рукой — кульминация, он фатально ошибается.

Это лишь экспозиция.

***

Примечание автора :

Анахронизм — ошибочное, намеренное или условное отнесение событий, явлений, предметов, личностей к другому времени, эпохе относительно фактической хронологии. (пережиток прошлого)

Принцип талиона — это принцип равного возмездия, при котором наказание должно в точности соответствовать причиненному вреду.