Глава 21

Тяжело вздохнув, я переворачиваюсь на другой бок, пытаясь поудобнее устроиться на подложке из еловых лап, поверх которых постелен тканый шерстяной плащ. Но сон как не шел, так и не идет, хотя до того несколько ночей подряд я отрубался тут же, как только принимал горизонтальное положение. Однако сегодня вышло иначе. Очевидно, виной всему эмоциональный откат после нескольких дней стремительных марш-бросков и многочисленных стычек, а еще потерянных соратников и ежедневного риска. И догнал откат меня именно сегодня, как раз после того, как мы достигли Ижеславца, объединившись с ожидающей нас дружиной. Тем самым получили пусть недолгую, но передышку, завершавшую первый этап противостояния, вот эмоции и проявились…

А ведь стоит-таки отметить, что с первоначальной задачей триста рязанских спартанцев, на мой взгляд, справились стопроцентно! До крепости, основанной, к слову, берендеями, переселенными на север Руси еще при Андрее Боголюбском, орда добиралась девять (!) дней. А ведь при нормальном движении конными по руслу Прони ордынцы достигли бы крепости примерно за пять суток! Выходит, время их нахождения в пути мы практически удвоили, заставив поганых платить кровью за каждые десять верст, пройденных по русской земле! Впрочем, и наши вои щедро полили ее собственной кровушкой…

События последних дней пронеслись перед глазами цветастым калейдоскопом. Спешное отступление от третьей по счету преграды, в которую временно уперся передовой отряд татар, соединение с ельчанами – и новое разделение у ближайшего же поселения. Название его я не запомнил. Это был небольшой погост, покинутый жителями, где мы оставили очередную партию раненых да пополнили запас стрел и железных рогулек. К слову, запас был невелик, вот мы и решили с ельчанами разделиться. Последние остались у очередной преграды, перекрывшей реку чуть впереди погоста, а мы последовали на лыжах по лесной дороге назад, навстречу неумолимо наступающей орде.

Поредевшую сотни на три татарскую «кампф группу» мы пропустили вперед, затаившись в лесу, примыкающем практически вплотную к реке, после чего раскидали на льду «чеснок», постаравшись углубить несколько десятков рогулек в и так уже размятый сотнями копыт снег, прикрывший лед. Когда лошади следующих в голове тумена всадников напоролись на «чеснок», отчаянно заржав от боли, брыкаясь и изредка сбрасывая наездников, мы их срезнями и обстреляли с бережка! Выпустили сотни две стрел – считай, весь запас, переданный нам селянами, а после спешно отступили на лыжах в чащу, не дожидаясь ответа поганых…

Ельчане же, затаившись в засаде на высоком берегу у очередной линии рогаток, дождались передового отряда половцев и мокши. Те вновь отправили вперед пеший дозор, и ратники Твердислава Михайловича хладнокровно подпустили его к себе, а после изрубили несчастных.

Затем ратники в два залпа выпустили в сгрудившихся на реке всадников сотню арбалетных болтов с недостижимой для ворога дистанции в полтораста метров. Когда же татары попытались подобраться ближе к берегу, чтобы поквитаться, дружинники отступили, избегая потерь в ненужной для нас перестрелке…

Собственно, после первых трех схваток, сокративших дружину на семь десятков воев (потери ордынцев, по нашим прикидкам, исчисляются в не менее чем шесть сотен!), мы приняли совместное решение перейти к тактике частых и внезапных, беспокоящих ударов, после которых следует незамедлительное отступление.

Этому сопутствовали три фактора: несмотря на удачно проведенные бои и гораздо меньшие по сравнению с врагом потери, наши было просто некем восполнить, и для дружины они были гораздо более чувствительными, чем для следующего в голове ордынцев тумена. Это во-первых.

Во-вторых, банально подошел к концу запас стрел, заготовленных заранее, даже с учетом боезапаса выбывших воев и трофеев, собранных после первой схватки с мокшей. Того, что нам заготавливали местные жители, хватало как раз на два-три, максимум четыре быстрых залпа, после чего в колчанах оставался лишь неприкосновенный запас из десятка бронебойных.

С болтами для самострелов ситуация была несколько иной, их запас тратился значительно медленнее, но и восполнить его по пути было в принципе негде. А потому тактика ельчан была неизменной: дождаться появления «камфгруппы» у очередной линии рогаток да выпустить во врага строго два залпа с безопасного для себя расстояния. И – ходу.

Ну и, наконец, в-третьих, – это лесостепная местность, удобная для организации засад на реке и скрывающая наши передвижения на лыжах, чем мы регулярно и пользовались, пропуская вперед вражеские дозоры и ударные отряды, а после атакуя передовой тумен на марше.

Кроме того, на пути врага за спиной ушедшей по реке «камфгруппы» мы рассыпали небольшое количество рогулек, что не добавляло врагу комфорта на марше, а за линиями рогаток и перед ними мы повадились регулярно топить лед. Фланги заграждений на наиболее удобных для прохода всадников участках прикрывали теперь не волчьими ямами (так как уже не успевали их выкопать) и не «чесноком» (его запас также обновлялся совершенно незначительными поступлениями).

Кречет предложил гораздо более удобный вариант (вроде бы с подачи Ждана): ельчане копали множество небольших узких ямок глубиной не более полуметра, заливали туда немного воды, чтобы края их заледенели, а после присыпали сверху мягким пушистым снегом. В итоге противник поначалу такие ямки всерьез не воспринимал и не замечал, пока несколько лошадей не сломали в них ноги. Правда, вскоре поганые научились гораздо более внимательно смотреть под копыта своих скакунов, щупами проверять снег над возможными полыньями, но и это ведь также замедляло их продвижение!

А в ответ на частые удары из лесных засад поганые принялись прочесывать раскинувшиеся по берегам рек дубравы. Правда, пешие дозоры из мокши шли без лыж, и разведка у них выходила слабой: ворогу просто не удавалось углубиться в чащу и своевременно обнаружить нас.

Но все же в первые четыре раза мы отступали, стараясь не связываться с врагом, хотя число разведчиков-мокшан никогда не было особо велико, учитывая, сколько лесных массивов встречалось головному тумену на марше! Десятков пять, не больше, считай, на каждые две-три версты пути, после чего мокшане покидали лес и, выйдя на лед, уже конными догоняли своих.

Приняв к сведению этот факт, я предложил план, как заставить ордынцев двигаться еще медленнее. По такому делу мы даже вновь объединились с сотней елецких дружинников…

– Поторапливайтесь вои, поторапливайтесь! Надо успеть обойти их на лыжах, чтобы никто к своим не ушел и не смог предупредить…

Я подгоняю небольшую мобильную группу лыжников из двадцати ратников, обходящую мокшу на лыжах по широкой дуге на правом крыле их отряда (чтобы не заметили, потому и столь малое число ратников). А у самого меж тем мышцы аж трясутся от напряжения, пот заливает глаза! Ну еще бы, приходится пробиваться через наносы девственного, глубокого снега, на некоторых участках глубиной по колено! Тут широкие лыжи хоть и дают небольшое преимущество над пешими погаными, кто вынужден грести по сугробам исключительно ножками (так им, поганым, и надо!), но ведущий отряда, пробивающий лыжню в снегу, вынужден регулярно меняться с соратниками, достаточно быстро выбиваясь из сил. Сейчас эта почетная роль перешла мне по эстафете: минут пять назад следующий впереди воин сошел с лыжни и замер, ожидая прохода всей группы. И хотя я стараюсь держаться на морально-волевых (Егор – молодец, парень весьма тренированный!), да только на самом деле уже практически выдохся! А между тем нам нужно очень поспешить, чтобы осуществить задуманное…

– Вон они, меж деревьев!

Голос подал Ждан, напросившийся в десяток и сейчас тихо окликнувший меня, первым заметив ворога. Вглядываясь в глубину чащи по направлению, указанному бродником, я действительно различил несколько рослых мужских фигур, с трудом пробирающихся вперед по снегу примерно в ста метрах от нас… Кажется, не засекли обход – и слава Богу! В противном случае подали бы сигнал, и тогда успех моей дерзкой задумки стал бы весьма сомнителен. Впрочем, еще ничего не решено.

– Братцы, давай за ними, только осторожно! Нельзя, чтобы нас заметили раньше времени!

Начинается самое напряженное – тайное преследование противника, когда предательский хруст ветки, крик встревоженной птицы или даже обостренное восприятие кого-то из мокшан, кто просто оглянется, почуяв опасность со спины, может сорвать весь замысел! И только сейчас приходит понимание того, в какую же авантюру я втравил, считай, всю дружину со своим убойным планом.

Впрочем, мы только и успеваем, что растянуться в цепочку и начать двигаться вслед также цепью пробивающимся сквозь снег поганым, как впереди раздается встревоженный возглас и тут же – чей-то предупредительный крик. Меж тем расстояние между нами и врагом составляет все еще под сто метров, разве что чуть-чуть меньше…

Я взвыл от отчаяния – заметили, гады! – но в этот же миг лес огласил звонкий и такой родной крик пустельги! А мгновение спустя на противника обрушился залп стрел лучников Кречета, все это время дожидавшихся врага, укрывшись за высокими сугробами и наиболее толстыми древесными стволами… Все-таки не ошибся я ни с выбором места засады, ни с началом движения группы. Вовремя мы зашли им в тыл!

Но, несмотря на первый успех, несколько секунд я напряженно вслушивался в крики раненых и проклятия поганых, при этом случайно заметив на удалении справа движение лыжников Микулы. Сейчас самый важный вопрос: зацепили наши старшего вражеской полусотни или нет?!

Проходит примерно минута изматывающего ожидания, за время которого сотня Кречета успела дать не менее четырех залпов по принявшимся отчаянно улепетывать ворогам, но предательский рев рога, способный предупредить тумен о грозящей опасности, так и не раздался. Молодцы наши ребята, вняли моим предупреждениям, сумели вычленить наиболее плотную группу противника, держащуюся подле вожака, и ударили по ней первым залпом! А значит, все идет по плану… Слава Богу!

Вскоре дело дошло и до нас: замерев на месте, оба десятка начали расстреливать слишком медленно прыгающих (бегом это никак не назовешь!) по снегу мокшан. Я стараюсь наравне со всеми, справа помогают вои Микулы, а сзади врага догоняют на лыжах лучники Кречета! Обстрел не прекращается ни на мгновение, и очевидно, что столь быстрый расход стрел будет стоить нам очередной партии срезней…

Так оно и вышло: срезни, считай, все подчистую остались в снегу и в телах истребленной мокши, однако оно того стоило: прежде чем разведчики поганых успели бы достигнуть цепочки моих воев или даже просто поравняться с ней, враг просто… кончился.

– Скорее, к реке! Надо постараться успеть!!!

Несмотря на то что большинство татарских туменов представляют собой целый конгломерат покоренных из половцев, хорезмийцев, туркменов, той же мокши, в каждой «дивизии» татар есть определенное число именно монголов. Прежде всего это сотники и часть десятников, но помимо них – личная охрана чингизидов или нойонов, колеблющаяся от пятисот до тысячи гвардейцев-тургаудов! Есть они и в передовом тумене, в самом хвосте держатся плотной компактной группой… Да, собственно, вот они, как на ладони на льду реки, голубчики. Даже на марше облачались в свои приметные ламеллярные брони «худесуту хуяг» (что означает «прошитый панцирь»), кстати, возможно, именно из-за наших нападений. Иначе зачем им ходить в металле на морозе… Да и по лицам монголов довольно легко отличить от европеоидных половцев да мокшан!

При виде просторного, богато украшенного шатра, перевозимого на широкой повозке, что тянет десятка два быков, у меня прямо сердце забилось радостно-радостно, часто-часто! Ведь не иначе как ханский шатер, потому и посреди тургаудов следует!

– Стрелы перед собой в снег воткните. Но пока повозка с нами не поравняется, молчим, не высовываемся!

Минуты волнительного ожидания в очередной раз изматывают, но вместе с ним я испытываю и мрачное удовлетворение. Со слов единственного взятого с боя разведчика, головной тумен ведет чингизид Бури – даже не внук, а правнук Чингисхана. Не иначе как на погибель себе ведет, а коли сегодня и уцелеет, пронские леса запомнятся ему надолго…

– Приготовились.

Моя негромкая команда разносится по рядам воев, следуя к Кречету, в этот раз уступившему мне старшинство. Дождавшись, когда в центре отряда, укрывающегося за деревьями, упреждающе вскинет руку Микула, я легко встряхнул плечами, словно сбрасывая с себя лишнюю тяжесть, и, неспешно выпрямившись, развернулся к реке левым боком, привычно расставив ноги на ширине плеч. Вскинув лук, одновременно с тем натягиваю тетиву с наложенной на нее стрелой с граненым наконечником и прицеливаюсь по неспешно ползущему по льду Прони ханскому шатру, интуитивно выбрав нужное упреждение – чуть ниже и правее его остроконечной маковки.

– Давай!

Срывается в воздух моя стрела, полетев в сторону реки, а следом за ней из чащи, раскинувшейся на высоком берегу, вылетает смертоносный рой еще из полутора сотен бронебойных! Спустя всего секунду убийственный град врезался в плотную массу всадников, окруживших шатер, а стрелы моего десятка пробивают его полог!

Испуганные крики, и крики боли, и зов о помощи, и призывы защитить темника, рев и ржание лошадей… Все это в одно мгновение сливается в какой-то чудовищный гвалт, повисший над рекой! Но только монголы принялись спешно перехватывать щиты из-за спин, стремясь защитить грудь, и только бросились верные нукеры к шатру, надеясь даже собственными телами закрыть чингизида, как в спину им ударил залп из полсотни арбалетных болтов, вылетевших из леса уже с противоположного берега! А спустя всего удар сердца сверху на тургаудов обрушился уже второй заряд оперенной смерти…

Каждый из нас успел отправить в полет по три стрелы, прежде чем монголы смогли закрыться щитами и ворваться в шатер, но последовавший за ним страшный, испуганный вопль, в котором слились и отчаяние, и гнев, и страх, известил меня об успехе главной нашей миссии! Тратить остаток стрел, большинство которых вопьется уже в щиты, я решил нецелесообразным. И так на лед Прони пало уж точно не менее полутора сотен тургаудов! Правда, это считая и потери от обоих залпов арбалетчиков, но все же…

– Уходим! Уходим быстрее!

Я прижал к губам собственный рог – и над рекой раздался его резкий звук, упреждающий ельчан, чтобы они отступали. Но думаю, его надолго запомнят и монголы, ибо голос рога был словно боевой клич! Клич, известивший врага, что ему не будет покоя на Русской земле, что справедливое воздаяние, смерть придет за любым из них – и в любой миг!

…При воспоминаниях о нападении на ханских телохранителей мои губы сами собой сложились в самодовольную улыбку. Да, ловко у нас получилось с убийством Бури и более полутора сотен отборных тургаудов! А уж какой резонанс это вызвало у поганых – ух! Да они теперь каждый кустик проверяют по пути, не то что лесные массивы! В последних же на время движения тумена выставляется теперь полноценное оцепление вдоль реки, и это, безусловно, также тормозит врага. Причем проверяют уже оба берега Прони!

Между тем, как позже выяснилось, в роковой для темника Бури день со стороны низкого берега, откуда вышли на позицию ельчане, враг даже не пытался провести разведку! Привыкли поганые, что ранее мы били по следующему по льду тумену именно с высокого…