Глава 22
Рядом на точно таком же еловом ложе заворочался Микула, вызвав невольную улыбку на моих губах. Северянин, дружище… Мы крепко сблизились с Микулой, сильным, смелым и одновременно с тем очень добрым, надежным и отзывчивым русичем, настоящим богатырем из былин. На него можно положиться как на самого себя, да нет, как кажется, даже на себя так не положишься! Ратник с лучшей стороны проявил себя в схватках, перехватывая управление боем в нужный момент и сражаясь с татарами с беспримерной отвагой, а в быту добродушный и улыбчивый ельчанин поддерживал меня даже тогда, когда я косячил, по меркам других. Такое ощущение, что в этом мире я обрел родного старшего брата, коего у меня не было в настоящем – там-то я был единственным ребенком в семье…
К слову, родного брата Егора я так и не встретил, так как Ратмира забрали в дружину Юрия Ингваревича, и в начавшейся круговерти формирования отряда прикрытия он не попал в рязанскую полусотню. А я просто забыл о нем, точнее, так и не вспомнил, покуда основная рать уже не ушла… Соратники же промолчали, поняв мое поведение как нежелание брать брата на предстоящее нам рисковое, можно сказать, даже гибельное дело. Немного подумав, я согласился с этой точкой зрения: пусть у матери Егора уцелеет хотя бы один ее настоящий сын… Ну, или получит лишний шанс уцелеть.
Соратники… Как человек, до самых университетских времен не встретивший настоящих друзей, кому можно довериться в любой ситуации – и на кого можно положиться пусть даже в самом рисковом деле! – в душе я не устаю поражаться и восхищаться окружающими меня людьми. Я долгое время не мог подобрать определения, точно характеризующего современников Егора, пока, наконец, не понял простую вещь: они настоящие. Настоящие во всем – в дружбе, в ненависти, в сече и на привале, где каждый готов уступить товарищу лучший кусок в общем котле или же поделиться собственным плащом с тем, чей плащ (служащий нам верхней одеждой и одеялом) пришел в негодность…
В окружающих меня людях практически не осталось места лукавству, мелкой зависти или жадности, безвольной трусости перед опасностью – они не пройдут мимо, когда обижают слабого, даже если обидчики сильнее или их много, не останутся равнодушны к чужой беде, к чужому горю… Им можно доверять, можно делиться самым сокровенным, будучи уверенным в том, что никто ничего и никому не расскажет… Конечно, есть свои исключения, вроде Еруслана. Но подобные исключения, как известно, лишь подтверждают правило!
И я не раз задумывался, почему мои предки другие. Почему не похожи на моих современников, почему я сам был не похож на них и, часто желая поступить правильно, в итоге делал выбор в пользу невмешательства (к примеру) или боялся произнести свои мысли вслух, признаться в чувствах…
Как только я попал в этот мир, события тут же закрутились так, что я в один миг оказался в настоящем бою, где пришлось рискнуть жизнью, и это здорово меня изменило! Но вот раньше я был все же другим: не столь смелым, не столь решительным, откровенно боялся ответственности и нередко перекладывал принятие решения на других… Но это я, а соратники мои иные даже по своей сути.
И вот я думал, что именно отличает русичей от нас, будущих россиян: жизнь с земли и на земле, когда без взаимопомощи и взаимовыручки можно просто погибнуть? Или же постоянный риск набегов кочевников, что вынуждают людей держаться друг друга и осознавать, что в одиночку не выстоять?
И вот пришел я к выводу, что важно и то и другое, но при этом определяющую роль в отличии предков от нас, потомков, играет их мировоззрение, основанное на вере в Бога. Бога, внимательно следящего за поступками людей с Небес. Бога, призвавшего любить ближнего и не чинить ему обид. Бога, взошедшего на крест, чтобы собственной кровью омыть и попалить людские грехи…
Вера русичей является их духовным стержнем и во многом определяет их поступки. Если угодно, она мотивирует их делать правильный выбор даже тогда, когда это невыгодно, страшно или опасно… Поневоле пересмотришь собственное, привычно пренебрежительное для моих современников отношение к Церкви и к вере…
Но это не значит, что окружающие меня люди одинаковые, словно под копирку, конечно нет! Перед внутренним взором сразу предстает задумчивый и немногословный, харизматичный Кречет, отличный тактик с гибким умом, не боящийся импровизировать и уходить от принятого плана во время боя, если этого требует обстановка. Настоящий боевой вождь, кто не задумывается о том, выполнят его приказ в сече или нет. Воины за ним идут с охоткой и верят в него, это чувствуется…
Или Ждан – наглый, не особо следящий за языком, ехидный и насмешливый бродник, коему порой хочется морду набить за его подколки! Но в то же время он один из немногих, кто покинул Дон, зная, какая идет на Русь силища, кто не отвернулся от кровного родства, от единоверцев, не прикрылся тем, что русское население на Дону князья в свое время просто бросили… И кто самоотверженно сражается с погаными, вместе с нами защищая далекую родину предков! Столь же легко поставил на кон собственную жизнь, как легко срывается с его губ очередная шутка…
Или же замкнутые, держащиеся прежде всего друг друга братья-половчане, Завид и Мал, словно ощущающие некое отличие от прочих русичей из-за крови пришедших на Русь степняков, текущей в их венах… Что не помешало братьям во втором бою недвижимо встать на месте, обернувшись к летящим на них во весь опор половецким всадникам, и продолжить стрелять во врага, пока их соратники с трудом тащили на плечах раненого товарища…
Да что говорить, все люди как люди. То есть разные, со своими мечтаниями, желаниями, устремлениями. Но при этом столь разительно отличающиеся от будущих, знакомых мне русских, многих из которых жаба душила скинуться на гуманитарку для своих же беженцев (даже по пятьсот рублей!), что есть ощущение, будто я попал в иную вселенную…
Воспоминание об удачно подготовленной засаде и успехе атаки на целого чингизида закономерно взбудоражило меня, заставив сердце бухать сильно и часто. Вот зараза-то, а! Единственная ночь, когда я могу спокойно выспаться за последние десять дней, и кто его знает, когда доведется поспать вдоволь в будущем… Но не идет сон, и все тут!
Перевернувшись на другой бок, я постарался отвлечься, подумав о прекрасном. И мысли мои устремились в кажущееся таким далеким прошлое – на целых три с лишним недели назад! К мгновению, когда я в последний раз виделся с Ростиславой…
Когда я, наконец, нашел пронских дружинников, собирающихся отправиться домой, то увидел, что дочка Всеволода Михайловича плотно окружена дружинниками Еруслана, спешно седлающими лошадей. И – удивительное дело – княжна сама расправляла потник на спине животного, не поручив это дело никому из ратников! Впрочем, судя по ее чересчур резким движениям и плотно сжатым губам, Слава крепко рассержена. Психует девка! Интересно, это из-за меня или из-за того, что отец дал ей крепкую отповедь? Или же все вместе?
– Ты куда прешь?! Мало тебе было в путах на коновязи висеть, словно татю, еще захотел?!
Старший гридень преградил мне дорогу, меряя с ног до головы гневливым взглядом. Кто бы сомневался… Все время затишья в наших отношениях я был уверен, что невзлюбивший меня с первого взгляда дружинник затаился, скрыл свои настоящие чувства – и, как видно, был прав!
Ответил я, впрочем, без всякой злобы, а с легкой усмешкой:
– Если ты не слеп, Еруслан, то должен разглядеть: я не в путах и с оружием. А если ты не глух, то наверняка должен был слышать, что сам князь Рязанский Юрий Ингваревич назначил меня сотенным головой, а твой господин, князь Пронский Всеволод Михайлович, прилюдно простил мне все обиды… Так что, выходит, я теперь старше тебя, простого гридя. А потому отойди в сторону… Подобру-поздорову!
Все же в конце я не удержался от плохо замаскированного вызова. И видимо, зря: ратник лишь выше вскинул подбородок.
– Велено не пущать тебя к княжне – значит, не пущу!
Тут уж я начал заводиться:
– Слышишь, дурень, я ведь с дружиной малой остаюсь в прикрытие ухода всей княжеской рати, да против целой орды поганых! Считай, смертник. Думаешь, мне есть что терять?!
Старший над телохранителями княжны вместо ответа потянулся к рукояти меча, но тут его остановил гневный окрик Ростиславы:
– Достаточно, Еруслан! Пусть он пройдет ко мне, я желаю говорить с сотенным головой!
«Сотенный голова» девушка особенно выделила интонациями, как бы демонстрируя мой далеко уже не самый низкий статус, что в какой-то степени оправдывает снисхождение до моей скромной персоны настоящей княжны. И дружинник, недовольно поиграв желваками, отступил в сторону, открыв дорогу к девушке.
Взглянув же на нее, я не смог не восхититься неукротимым огнем, вспыхнувшим в глазах непокорной красавицы, мило зарумянившимися щеками и высоко поднимающейся грудью при каждом частом, взволнованном вздохе.
Невольно, но искренне улыбнувшись Ростиславе, я почтительно поклонился ей – впрочем, не в пояс, – после чего прямо попросил:
– Княжна, дозволь мне поговорить с тобой наедине, в стороне от воев твоих верных. Не хочу, чтобы после слова мои кто-то донес до ушей отца твоего, князя Пронского, попутно меня оболгав!
Девушка замялась, не зная, что ответить, и невольно бросила на воинов встревоженный взгляд. Однако я картинно поднял пустые руки вверх, как бы демонстрируя мирные намерения, после чего мягко, успокаивающе произнес:
– Гриди могут нас видеть. Отойдем буквально на два десятка шагов в сторону.
В этот раз княжна твердо кивнула мне, после чего решительно шагнула вперед:
– Идем!
Под недовольным, прямо-таки пышущим злобой взглядом Еруслана (обозначенного в моей речи как «кто-то») и явно читающимся неодобрением в глазах прочих дружинников мы отошли в сторону. При этом невольно возникла неловкая пауза, прерванная Ростиславой, требовательно спросившей:
– Ну, что хотел сказать-то?
М-да, не так я представлял себе начало нашего единственного разговора тет-а-тет – первого и, вполне возможно, последнего… Едва не выпалил сдуру все, о чем думаю и что чувствую, но в последний миг сдержался, осознав, что любые признания сейчас лишь оттолкнут от меня девушку, вынужденную объясняться на людях с каким-то младшим дружинником… Ну, пусть даже сотенным головой.
Вместо этого я аккуратно достал из-за пазухи небольшую резную фигурку-свистульку в виде лошади. Ее подарила мне милая светловолосая девчушка годов этак четырех в одном из поселений, где мы встали на привал и где я в очередной раз предупреждал людей о скором приходе Батыя. Девочка эта вышла к нашему костру, когда мы трапезничали, и, посмотрев в ее любопытные, озорные зеленые глазки, разглядев лукавую блуждающую на губах улыбку, я, не удержавшись, рассмеялся, а после пригласил ребенка поесть кулеша, протянув ей свою тарелку. Девочка же, немного помявшись, приглашение приняла и начала есть, а когда ее нашла встревоженная мама, потерявшая дитя, и с извинениями ее забрала, ребенок успел быстро протянуть мне лошадку, а после долго-долго махал на прощание маленькой ручкой…
И вот эту самую игрушку – кстати, искусно, красиво ведь вырезанную – я протянул Ростиславе:
– Прими этот дар, княжна, на добрую память обо мне. Безделушка, конечно, но… Все, что есть. Сама слышала – нам прежде всех придется встречать боями орду Батыя. И голову сложить в той брани будет проще простого… А так хоть какая-то память останется у тебя обо мне, простом ратнике, по глупости своей возомнившем не пойми что…
Честно сказать, я вполне серьезно предполагал, что дочь Всеволода Михайловича обидно рассмеется над детской игрушкой и моей неуклюжей попыткой ее подарить. И тогда мне стало бы много легче, ведь тем самым девушка прочертила бы между нами непреодолимую черту, явно продемонстрировав, что она целиком и полностью разделяет позицию отца в отношении меня… Однако вместо этого Ростислава нерешительно протянула руку к деревянной лошадке и в этот миг коснулась своими тонкими, теплыми и нежными на ощупь пальчиками моей кисти, отчего, как кажется, мы оба вздрогнули…
А после княжна подняла на меня свои глаза – два бездонных зеленых омута, в коих я успел разглядеть и волнение, и смятение, и жалость, и что-то еще, что царапнуло прям по сердцу! Разглядеть прежде, чем я буквально утонул в них без всяких шансов выбраться из изумрудного плена очей самой красивой девушки на свете…
В себя же я пришел, когда Ростислава вдруг озорно улыбнулась, после чего с легким вызовом и насмешкой произнесла:
– У моего отца ты был смелее, рискнув головой, как и с Ерусланом. А перед девой, выходит, заробел?!
Наконец сумев отвести глаза (причем разрыв визуального контакта сопровождался едва ли не физической болью!), я честно и серьезно ответил, не пытаясь что-либо умолчать:
– В очи твои дивные заглянул – вот и заробел. Не знал, как подарок примешь… Слишком прост он. Ты достойна злата да самоцветов, и есть они, да далеко, правда…
Княжна неожиданно грустно ответила:
– Злата и самоцветов мне хватает. А вот игрушки такой никогда и не было… Сохраню ее как память о тебе, смелый воин, пуще всех богатств сохраню!
Этот ответ был сродни признанию в ответных чувствах, и, вновь посмотрев прямо в глаза Ростиславе, я разглядел в них такую бурю эмоций, что, забывшись, едва не сделал шаг вперед, желая поцеловать! Однако, как только я начал движение, в очах красавицы промелькнул откровенный испуг, и она тут же быстро зашептала:
– Стой, дурак! Головы тебе не сносить, коли даже притронешься!
Она была права, а ее резкая отповедь подействовала как ушат холодной воды. Но тут же княжна вновь меня удивила, едва слышно произнеся:
– Мы уходим в Пронск, остановимся в погосте в двадцати верстах отсюда – я настою. Ночью, ближе к полуночи, тайком выйду к церковной ограде. Коли действительно люба, будешь ждать меня там…
После чего девушка резко отступила в сторону, ни разу не оглянувшись в мою сторону. Я на мгновение замер, ошарашенный услышанным, после чего не удержался от испуганного взгляда на дружинников, тяжело смотрящих в мою сторону. Вдруг что услышали?! Но вроде бы открытого возмущения или обещания скорой смерти в их глазах не читается, а княжна, молодец, тут же переключила на себя внимание гридей:
– Ну, чего замерли! Седлайте коней, нас ждут в Пронске!
…До самого вечера в моей груди буквально буря бушевала, хотя я старался не подавать вида и даже пытался сосредоточиться на вопросах подготовки дружины. А вопросов было много, вопросов важных: подбор людей, заготовка провизии и оружия, запаса стрел…
Я обратился лично к Юрию Ингваревичу с просьбой выделить моей рати имеющиеся в вой ске немногочисленные самострелы – все же ведь первыми мы поганых встречать будем! В итоге организационные вопросы меня захватили так, что я действительно сумел отвлечься, но как только пришла пора снедать вечером, я предупредил дядьку, что хочу покататься на Вихре, взбодриться, отвлечься… А сам поскакал вслед ушедшему отряду Еруслана и Ростиславы.
Как же я боялся, что не успею, что собьюсь с пути по ночной дороге… Что княжна не сумела уговорить дружинников встать в погосте на ночлег… Что она просто проспит! Или передумает выходить ко мне на встречу…
Охваченный лихорадочным возбуждением и одновременно окрыленный будущей встречей, я то подгонял верного жеребца, заставляя его лишний раз сорваться на рысь, то вновь тормозил, понимая, что могу загнать верного боевого товарища…
Но в итоге к погосту я вышел как раз ближе к полуночи – по внутренним ощущениям. Постаравшись провести Вихря по околице так, чтобы собаки поменьше лаяли, чтобы кони дружинников не заржали громко, почуяв моего скакуна, я подступил едва ли не к самой ограде стоящей на отшибе церкви. И только-только успел привязать жеребца к крепкому молодому деревцу, насыпать в торбу ему овса да скинуть с себя пропотевшую одежду, быстро обмывшись из бурдюка и накинув свежую рубаху, как различил одиноко приближающуюся к храму тонкую девичью фигуру, облаченную в уже знакомое мне синее платье!
Сердце мое забилось так часто и сильно, как, наверное, еще никогда в жизни! Даже не пытаясь таиться, я выскочил из зарослей, где привязал жеребца, и поспешил навстречу едва различимой при свете луны девушке, испуганно шарахнувшейся назад.
– Это я, Егор!
Вовремя я предупредил – как кажется, княжна была готова побежать назад от испуга! Все ж таки ночь на дворе, неспокойное, мистическое и одновременно с тем страшное время… Но, услышав мой голос, девушка облегченно выдохнула и тут же с недовольством негромко прикрикнула:
– Дурень, напугал!
«Дурень» в ее устах прозвучало так обидно, что я аж замер на месте от негодования! Не на такой прием я рассчитывал. А потому в сердцах бросил:
– Ты позвала меня, чтобы обзываться?!
И Ростислава не нашла ничего лучшего, кроме как с ехидством заметить:
– А что, обиделся?! Может, и назад тогда поедешь?
Это было еще неприятнее, потому ответил я максимально резко:
– Может, и поеду! Напридумывал себе, а тут меня никто и не ждет!
– Ты совсем дурак, Егор? Ты хоть понимаешь, что я сейчас делаю, выйдя ночью на встречу с простым дружинником – в одиночку?! Да ведь позора же не оберусь, коли кто узнает!!!
Вот в этот раз в голосе княжны сквозит откровенное недоумение и уже ее собственная, глухая обида, настолько искренняя, что «с простым дружинником» я уже не принял на свой счет, а потому с наигранной лихостью ответил:
– Ну, положим, уже сотенным головой… А после нашествия Батыя кто знает, кем я стану?! Может, и ровней тебе, красавица…
Девушка в этот раз даже не шелохнулась, а глаза ее странно сверкнули при свете луны:
– Наконец-то дерзишь… А я уж думала, что ошиблась в тебе.
Я подступил к Ростиславе практически вплотную, после чего с усмешкой и одновременно легким вызовом спросил:
– Что же, я только дерзостью своей тебе глянулся?
И вновь княжна меня удивила, ответив не с подколкой – мол, с чего взял, что глянулся? – а честно и искренне, при этом как-то неожиданно мягко и в то же время проникновенно:
– Никто и никогда из мужей на меня так не смотрел… Никто! Ни дружинники, ни тем более холопы или смерды. Даже иные князья не позволяли себе подобной дерзости! Как будто и не княжна я вовсе, а ты не простой ратник… Срамно так смотреть на девушку!
Речь она свою скомкала, словно не решившись договорить что-то сокровенное, а последние слова прозвучали с неподдельным укором и едва ли не с обидой. Но они явно скрыли под собой что-то другое…
И я ответил ей так же проникновенно:
– Когда ты только вошла в гридницу в Пронске, для меня словно солнце взошло да засияло так ярко, как никогда в жизни. Нет более любой моему сердцу девы – вот что я понял, как только впервые тебя увидел… И с тех пор я не стал думать иначе.
Я сделал еще один шажок, оказавшись уже вплотную к девушке, словно бы хотевшей отступить от меня, но после передумавшей. Ответила она, однако, с неподдельной болью и горечью в голосе:
– Егор… Какой же ты… Княжна я – вот мое проклятие! Не могу я выбрать суженого по сердцу, не властна я над собой! Кого батюшка в мужья выберет, за того и…
Однако я резко прервал ее речь:
– Батюшка твой скоро в землю ляжет! И брат твой, и Пронск в огне погибнет, и ты вместе с градом!
Девушка испуганно шарахнулась назад, но я продолжил, словно не замечая ее реакции:
– Так будет, слово даю, если мы Батыя не остановим! Но если все же победим мы поганых, если удастся нам моя задумка, выдержим мы осаду татар да пожжем их пороки – быть мне воеводой, коли голову не сложу! Точно тебе говорю, быть мне воеводой! А за воеводу да боярина, славой себя ратной покрывшего, батька тебя отдаст. Мне – отдаст!
Княжна посмотрела в мои глаза неожиданно робко, с отчаянной надеждой, однако быстро померкшей в ее взгляде:
– Не отдаст. Во мне кровь Рюриковичей, а ты…
– Еще раз услышу про простого ратника, уйду! Честное слово – уйду! Бог нас равными создал, и кровь у каждого из нас одинаковая, красная!
Мы оба ненадолго смолкли, а после я неожиданно для самого себя заметил:
– За боярина и воеводу точно отдаст, коли ты девство мне свое подаришь. Чтобы уберечь дочь от поругания чести девичьей да скрыть тем самым наш грех…
Глаза девушки округлились, словно два блюдца:
– Ты чего такое говоришь?!
Ростислава уже хотела было отступить назад, но я стремительно сблизился с ней и крепко-крепко схватил за талию, прижав к себе за тонкий стан столь плотно, что даже через рубаху и платье с накидкой меня обожгло жаром крепких, упругих девичьих грудей.
– Пусти! Пусти, а не то закричу!
– Ну, кричи!
Однако девушка не закричала, а спустя секунду я сжал ее в объятьях столь крепко, что она просто не смогла бы вырваться… И приник к ее устам жадным поцелуем, настойчиво, требовательно лаская ее губы своими, пытаясь проникнуть сквозь них языком…
Спустя всего мгновение Ростислава принялась бешено вырываться, но это привело лишь к тому, что мы оба упали наземь, причем я оказался сверху, а она – на спине. И тут же я потащил края подола ее платья вверх, заголяя стройные белые ножки, все еще жадно целуя сопротивляющуюся красавицу…
Однако отчаянным усилием она сумела отстраниться и бешено воскликнула:
– Не так! Не так!!! Силой возьмешь – никогда не прощу! Никогда!!!
Я замер, огорошенный, оглушенный ее окриком, и одновременно с тем с ужасом осознав, что в порыве страсти чуть ли не изнасиловал девушку, в которую успел влюбиться… И которая наверняка ведь при этом является девственницей.
Мудак, блин, иначе не скажешь! Хотя почему нет? Скажешь, и еще как!
Опустошенный, я отстранился от княжны и сел прямо на землю, с неподдельной горечью в голосе произнеся:
– Слава, прости меня… Словно помутнение какое было… Прости, не хотел тебя обидеть…
Однако в ответ я услышал лишь сдавленные, приглушенные девичьи рыдания, и мое сердце зашлось такой болью, что, наплевав на все, я просто лег рядом с девушкой и порывисто, крепко-крепко прижал ее к себе… В очередной раз. Однако вместо поцелуев принялся очень нежно гладить ее по шелковистым волосам, успокаивающе и одновременно с тем виновато приговаривая:
– Дурак я, дурак… Какой же дурак… Прости меня, прости… Просто я подумал, что так действительно будет лучше… Ведь тогда отцу твоему пришлось бы смириться с нашей волей – коли выживем… А коли нет, коли суждено сгинуть, так успел бы перед концом познать сладость любви самой прекрасной на свете девы…
Что характерно, Ростислава не пыталась вырываться, когда я принялся ее гладить, а после последних слов остановились и ее слезы. Наконец, я услышал ее чрезвычайно сердитый голос, однако в нем не было ненависти или обиды. Лишь упрек – и одновременно с тем словно бы восхищение:
– Лис… Какой же ты хитрый лис…
Неожиданно девушка порывисто встала и принялась шагать от меня прочь. Я не совсем понял, что происходит, оставшись лежать на земле и с отчаянным сожалением глядя в спину княжне, но та вскоре остановилась и, обернувшись, вновь сердито подметила:
– Мне тебя что, еще и ждать?!
Я тут же вскочил на ноги, одновременно с тем с легким недоумением ответив:
– Куда мы?
Девушка раздраженно фыркнула:
– Куда-куда… На сенник! Или ты хочешь взять меня прямо на холодной земле?
У меня от восторга перехватило дыхание, так что я едва сумел вымолвить:
– Ты что же, решилась?!
Ростислава с неожиданным вызовом в голосе, раскованно и одновременно с тем счастливо ответила:
– Не только ты будешь жалеть, коли перед гибелью не познаешь любовь! И да, любый ты мне Егор, очень любый! Ты умный, ученый да храбрый, ты удалой и ничего не боишься! И может, действительно сумеешь поганых остановить… И тогда у батюшки моего действительно не останется выбора – придется замуж за тебя отдавать порченную тобою же девку!
…Все, что произошло дальше, я помню лишь отдельными фрагментами, ибо тогда меня с головой буквально захлестнул штормовой шквал чувств и эмоций да пьянящий восторг…
Но я никогда уже не забуду горящих неукротимым огнем шалых глаз возлюбленной в тот самый миг, когда она распустила завязки, и платье, тихо шурша, заструилось по ее бархатистой коже вниз, обнажая изящную шею, высокую крепкую грудь с заострившимися от холода сосками, плоский, едва ли не впалый живот, и резко контрастирующий с белой кожей черный треугольник волос чуть ниже… Да еще длинные, по-девичьи тонкие ножки… А от вибрирующих интонаций ее горячего шепота у меня словно шерсть дыбом встала!
– Что же ты не идешь, не обнимешь меня… Не поцелуешь…
Я порывисто шагнул вперед и крепко-крепко обнял красавицу, найдя ее губы своими и словно обжегшись от жара ее нагого тела! Ростислава же в этот раз ответила на мои поцелуи, ответила неожиданно горячо и в то же время очень нежно… Конечно, чувствовалось, что девушка целуется впервые, но осознание этого лишь сильнее завело меня, заставляя дрожать одновременно от нежности и страсти…
Мы очень долго целовались, просто целовались, пока я гладил ее бархатистую кожу, стараясь ласкать ее и щекотать своим дыханием, пока я дышал пьянящим ароматом ее волос… Я безумно желал ее, покрывая поцелуями едва ли не каждый сантиметр ее тела, растягивая удовольствие и одновременно с тем стараясь вобрать в себя все до единого мгновения внезапной для обоих близости…
Лишь когда уже Ростислава принялась очень часто, порывисто дышать и тихонько постанывать от желания и нетерпения, только тогда я подался вперед, но столь нежно и аккуратно, чтобы почувствовать миг, когда девушке станет больно, чтобы тут же остановиться…
И в это же мгновение я произнес то сокровенное, что никогда в жизни еще не говорил ни одной девушке, при этом совершенно точно осознавая, что не лукавлю и не лгу:
– Я люблю тебя…
А спустя всего секундную паузу мне в ответ раздалось неожиданно серьезное и осознанное:
– И я люблю тебя, милый…
…Это было настоящее волшебство, и оно повторялось в ту ночь не один раз, покуда уже не настали предрассветные часы. Только тогда мы едва сумели оторваться друг от друга, жадно, сладко, нетерпеливо целуясь на прощание – увы, возможно, на вечное…
Когда я уходил, Ростислава плакала навзрыд, но не по утраченному девичеству, нет. Она искренне, не стесняясь рыдала из-за того, что, быть может, мы уже никогда не увидимся, и от этих искренних слез, от внезапно охватившей нас любви у меня самого душу рвало на части! Но одновременно с тем я испытал к девушке такую трепетную нежность и признательность, на какую, как кажется, вообще не было способно мое сердце… Ни одна другая женщина в моей жизни не сумела дать мне понять, насколько сильно я для нее дорог, так, как сумела дать мне это почувствовать в те мгновения Ростислава…
Покидая любимую, я уже точно знал, кого именно буду защищать от Батыя! И эта мысль, и это чувство не отпускали меня ни на одно мгновение в те самые дни, когда мы изо всех сил сдерживали продвижение татарских туменов на льду Прони…
Но теперь пришел черед нашего короткого отдыха, теперь свое слово должны сказать ополченцы и дружинники, занявшие Ижеславец. В небольшой, но хорошо защищенной крепости встало целых три тысячи воев, и чтобы татары принялись рубить пороки, защитники града должны выдержать первый, яростный натиск поганых, что попытаются овладеть детинцем с ходу…
А учитывая, что в атаку пойдут ордынцы из тумена убитого нами Бури, на коих наверняка обрушилось суровое наказание (за погибшего чингизида могли лишить жизни каждого десятого воина, как минимум из числа тургаудов, да и разведчиков-мокшан!), то штурм их будет действительно бешеным…