ГЛАВА 18

Лиза!

Именно мысль о дочери заставила меня открыть глаза. Я на руках у Никиты, на лицо падают редкие снежинки. Пахнет хвоей, порохом и гарью. Что-то случилось. Что-то плохое, неправильное. Я упала, голова болит, как и шея, на нее давит рука Никиты, и мне больно.

А вот живот онемел. От страха, или…?

— Что случилось? – прошептала я.

Никита ногой открыл дверь, внес меня, лицо сосредоточенное, губы сжаты в тонкую линию. Не слышит меня. — Никита, – повысила я голос, и поморщилась от боли в голове, — что случилось?

— Надя, – он выдохнул, опустил меня на кушетку, а сам сел на полу, придвинулся ко мне, почти навис. — Отец скорую вызывает, платников. Скоро будут.

Скорая.

Я ударилась, а до этого… я обернулась к Лиде. Она что-то сделала? Надо спросить, но сначала Лиза.

— Где Лиза? Нужно успокоить ее, – я чуть приподнялась, но Никита придавил меня ладонью, заставив лежать.

— Они в гостевом доме, Лиза не успела ничего понять. Мать ее увела. Кудряшка только искры увидела, не волнуйся о ней. Отец тоже с ними. Мама… она Лизу не обидит, не волнуйся, – Никита гневно раздул ноздри. — Лиду отец в машину утащил и заблокировал.

Я опустила глаза на живот – туда, где сейчас руки Никиты. Они… трясутся? Да, подрагивают. А моя одежда в дырах на животе, он расстегнул испорченное, промокшее и пригоревшее пальто, и выдохнул.

— Крови нет. Надя, как ты? Не молчи, пожалуйста.

— Голова побаливает. Что случилось?

— Лида в тебя фейерверком выстрелила. В живот. Ты загорелась, отлетела. Черт, – он сжал ладони в кулаки, отвел от меня глаза. — Скоро скорая приедет. Скажи, что мне сейчас сделать? Компресс, таблетки? Я вообще не разбираюсь в этом. Я…

— Никит, я в порядке, – протянула к нему руку, и шею снова прострелило болью – неслабо меня приложило. — Скорая приедет, посмотрят меня. И… фейерверком? – я на секунду зажмурилась в ужасе, представив, что Лида выстрелила бы в лицо, или в руку. — Хорошо, что я в слоях одежды была, да? – улыбнулась ему слабо.

Какая-то реакция у меня ненормальная, заторможенная. Чувствую, будто время замедлилось, а вместе с ним и я сама. Но главное, что Лиза не испугалась, не поняла, и сейчас в безопасности. И Лида… заперта, так Никита сказал вроде?

— Вызвал, – крикнул Борис Ефимович. — Обещали через пятнадцать минут приехать, пункт скорой в Михайловке. В поселке есть фельдшер, но он напраздновался, и лежит лицом в оливье. Как Надюша?

— В порядке, – откликнулась я, стараясь быть бодрой.

Никита помрачнел еще сильнее. Вроде и расслабился и разозлился одновременно – не понимаю, как у него совмещаются такие разные эмоции одновременно.

— Бать, иди пожалуйста к Лизе. Ты ладишь с малышкой, маму она совсем не знает. Я с Надей останусь.

— Лизу сюда привести?

— Нет, – ответили мы с Никитой одновременно.

Борис Ефимович вышел через минуту, я даже не увидела его, он за моей спиной, у двери стоял.

— Надь, честно, как ты?

— Не очень. Не понимаю пока, но рада, что жива, – ответила я честно.

Вроде болит только голова и шея, живот я вообще не чувствую, но Никита сказал, что крови нет. Одежда защитила. Все остальное тело как ватное, ноет, суставы несильно выкручивает, и энергии почти нет.

А еще… еще я горела. Боже мой, Лида меня подожгла. Меня – живого человека, фейерверком в меня выстрелила, я вспомнила. Говорила что-то про «нечаянно», но так ли это?

Нет, не так. Я знаю это, как знает и Никита, иначе бы не запер ее.

Она в меня стреляла. И фейерверком лишь по случайности. Было бы в ее руках оружие, думаю, она бы его пустила в ход.

— Никит, это нельзя оставлять без внимания. Я… я не такая уж и милая, если честно, и подобное спустить не могу. Нужна полиция. Понимаешь, у меня ведь ребенок. А если Лида в меня решит кислотой брызнуть? Если купит пистолет? Если пострадаю я, или еще хуже, пострадает Лиза? – я вздохнула, и выпалила: — Нужна полиция. Я заявлю на нее, и пусть твоя мама меня за это хоть проклянет.

— Вызовем, я согласен. Даже хотел начать уговаривать тебя, если воспротивишься, – усмехнулся он невесело, достал телефон, и на пять минут выпал из моей реальности, разговаривая с полицией.

Чувствительность начала возвращаться. Живот по-прежнему онемевший, но боль простреливает. Сначала ничего, почти терпимо, а затем будто вязальную спицу резко втыкают. Так остро, что слезы выступают и я еле стоны сдерживаю. Потом затишье, а затем снова, еще сильнее. И печет… вернее, нет, не печет, а словно наждачной бумагой кожу натирает.

Я не выдержала, и сжала ладонь Никиты, чтобы справиться с ощущениями. Но ничего, скорая приедет, и подлатают меня. В конце концов, кода рожала – больнее было, и ничего, выдержала. Сейчас я в сознании, не кричу от боли, а после выстрела зарядом пороха я еще легко отделалась. Лежу вот на кушетке, Никита за руку держит.

— Надь, сейчас это не ко времени, но прости меня. Это я довел до подобного. Не мать, ни кто-то иной, это я. Даже сегодня я, когда поговорил с матерью и Лидой, как обычно расслабился, и решил что все в прошлом. Дебил, – выплюнул он. — Сколько раз обещал тебя защищать, столько же раз и облажался. И все за один день. Все, Надь, больше этого не повторится. На все пойду, но больше не допущу, чтобы тебя обижали или подвергали опасности. К дьяволу вежливость. На Лиду пишем заяву, я – свидетель. Мать пусть перед тобой извинится, и пока не признает, что ее любимая Лида – чокнутая маньячка, мы с ней отношения поддерживать не будем. Прости за такой Новый Год, – Никита прижался губами к моему лбу, я думала голова снова заболит, но от его легкого поцелуя стало легче. — А если Лиду не закроют, я сам ее прикончу.

От компресса и лекарств я отказалась – не знаю, повредит это или поможет. Мы с Никитой так и остались: я на диване, он на полу, его лицо рядом с моим. Ждем скорую и полицию, он целует меня – в щеки, в лоб, в губы. Приподнимает мою ладонь, и перецеловывает не самые чистые после падения пальцы. Мне и хорошо и плохо.

А еще я впервые чувствую себя эгоисткой. Ладно Лида, но я даже не подумала отговаривать Никиту от ссоры с Ольгой Андреевной. Она ведь так и не пришла, хотя с Лизой сейчас Борис Ефимович. Не вошла в дом, чтобы постараться мне помочь, прячется.

Значит… значит, она тоже виновата.

А Никита мужчина, и мне нужно просто принять его решение. И позволить о себе позаботиться.

— То есть, вы утверждаете, что это была попытка убийства?

Молоденький полицейский сидит в моей палате, и уже, наверное, в пятый раз задает этот вопрос. Никита за его спиной мрачнее тучи, я лежу в отдельной палате, и чувствую себя королевой. Еще немного, и я сама поверю, что Лида на мою жизнь покушалась.

— Я не думаю, что это была попытка убийства. Но вы проверьте и этот вопрос. Просто так в живот фейерверками не стреляют.

— Гражданка Рузанова утверждает, что произошла нелепая случайность.

— Гражданка Рузанова, – передразнил Никита, — мстительная идиотка. Она СЛУЧАЙНО обошла дом, прихватив с собой фейерверк. СЛУЧАЙНО встала поодаль от моей семьи, и направила зажженный фейерверк в стену, у которой стояла Надя и СЛУЧАЙНО выстрелила? Вы в курсе, как принято запускать фейерверки? Это делается не близко к дому, где нет проводов. Собирается семья, и все смотрят на салют. Лида почему-то совершенно случайно, разумеется, устроила все за пару секунд. Такая ли это случайность?

С Никитой я солидарна. Ни черта это не случайность, а диверсия.

— Мы разбираемся, – набычился паренек, на котором полицейская форма сидит как мешок на жердочке. И снова ко мне обратился: — То есть, вы утверждаете, что это не покушение, так? Значит, не исключаете случайность?

Никита зарычал. Вот буквально зарычал.

— Может, завтра придете? – мирно поинтересовалась я.

— Вообще-то, у меня работы много. Итак два дня потеряли, врачи не пускали, а показания берут по горячим следам, – заявил полицейский по имени Денис, а по отчеству – Бог его знает, из головы вылетело. — Так что, – он бросил опасливый взгляд на Никиту, и сдулся: — ладно, завтра приду.

Он вышел, и мы с Никитой остались в палате вдвоем.

Ко мне и правда полицию не впускали, только Никиту – и то на десять-пятнадцать минут. Состояние странное было. Я помню, как была в обмороке, помню, как очнулась и как мы ждали скорую. И мне было терпимо. Я будто силы копила тогда. А как скорая приехала, так в глазах и помутилось. И как меня везли в больницу я уже не запомнила, как и почти весь следующий день. Травмы не смертельные, но и не ерундовые, живот весь синий, и по ощущениям он твердый как камень. Основной удар пришелся по печени, чтоб ее. И ребро почему-то сломано. Но хоть без крови обошлось, хотя не будь на мне верхней одежды – и ожоги бы получила, и серьезные раны.

Гадина эта Лида. Но соображалки хватило в лицо не целиться. Или она в него и целилась?!

— Молодец, что этого погнала. Я написал своему знакомому – Антону, у него связи есть в органах, с генералом дружбу водит. Завтра нормального следака пришлют, а не этого прыща, – Никита сел на стул, опустевший после полицейского. — С утра приедет, и дадим показания более адекватному спецу.

— Дадим, вот только я уже смысла в этом не вижу, – призналась я. — Никит, я не хотела все это оставлять без последствий, но… но что в итоге? Это либо покушений, а значит уголовная статья, либо это просто недоразумение и штраф в пару тысяч рублей. Покушение попробуй докажи, да и не факт, что это оно было. Скорее, просто эмоциональный срыв, хотя черт его знает. Но доказательства где? Лиде не грозит ничего, ее ведь даже не закрыли, дома вон сидит. Оправдают, я уверена.

Знаю я наше правосудие. Этот Денис глаза сидел закатывал. Подумаешь, в дамочку салют попал. Жива ведь, а захотели бы убить, так убили бы, наверное. Просто две бабенки мужика не поделили, а ему приходится бегать и показания брать. И ладно бы действительно покушение – это хоть интересно, и звездочку можно получить за закрытие потенциального убийцы, но опять же, доказательства где? Прожженное пальтишко? Слова Никиты, который в меня влюблен?

Ничего Лиде не грозит, но и оставить все как есть страшно. Потому что безнаказанность порождает еще большее беззаконие, и в следующий раз может быть не фейерверк, а падение с лестницы, кислота в лицо, поджог дома. Может моя дочка пострадать. Хоть бери, да переезжай – вот, как я успела себя накрутить, а ведь когда лежала и скорую ждала, я уверена была, что напишу заявление и Лиду посадят.

Наивная. Не имела я дел с законом, а эта машина ой как неповоротлива.

— Это мы еще посмотрим, – нахмурился Никита. — Антохе я доверяю, спеца нормального пришлют. По закону будут действовать. Ну а если закон тебя не защитит, то я в свои руки все возьму.

— Меня вечером выписывают, кстати. Завтра. Правда, постельным режимом грозят, но я смогу домой вернуться, – сменила я тему, хотя Никита уже в курсе, что меня отпускают лежать дома – он с врачом разговаривал, я видела. И медсестре приплачивает, чтобы за мной лучше ухаживали.

Палату вот выбил отдельную, с плазменным телевизором. И кормят хорошо. Персонал вежливый, даже странно. В больницах я – редкий гость, живы воспоминания о роддоме, где на меня благим матом орали, что рожаю я плохо и вообще все делаю неправильно.

— Я тебя заберу. Домой. К нам, – кивнул Никита, и улыбнулся. — Лиза скучает по тебе. Зря ты запретила ее привезти.

— Не хочу, чтобы она меня в больнице видела. По телефону ведь общаемся. А завтра вживую встретимся.

— Я ее обрадовал уже. В магазине с ней были, накупили продуктов, названия которых я не знал до сего дня, – улыбнулся мой жених. — Она же маленькая, ей и семи нет, а вчера она меня накормила завтраком, обедом и ужином. И сегодня тоже. Я думал, Лиза просто помогает тебе, а она все умеет. Сейчас я к тебе вот поехал, батя с Лизой остался, она ужин взялась делать… не волнуйся, про ножи я отцу сказал – присмотрит. Просто забавно, я в возрасте Лизы развлекался тем, что игрушки ломал, да палками с соседскими пацанами дрался будто на мечах, а Лиза вот готовит.

— Она у меня умница, – довольно прищурилась я.

Какой матери не будет приятно услышать, что ее ребенок – уникум?!

Правда, нужно отметить, что Лиза, хоть и готовить умеет для своих лет шикарно… хмм, она даже для моих лет готовит великолепно, но бардака после нее много остается. И на кухне от продуктов, и в ее комнате. Хозяйственность моей малышки касается только готовки. А вот игрушки за собой убирать, одежду складывать – этого ее творческая кулинарная натура не любит, это пусть мама делает. Мама – женщина приземленная, мама пусть и убирается, пока Лиза экспериментирует с кориандром, корицей и какао.

— Никит, спасибо, что Лизу у себя оставил. Маме после недавних событий я даже звонить не хочу, мы пока не помирились, и Лизу у нее оставлять страшно, – призналась я. — Я маме не звонила, она не знает обо мне. Не знает, что я в больнице, иначе устроила бы здесь скандал. Всем бы досталось. Так что правда, спасибо. Ни маме, ни Сергею с Верой я не доверила бы Лизу. Только тебе. Не тяжело с ней? Она у меня самая лучшая, но вопросами своими…

— Вопросами Лиза с ума сводит, – хохотнул Никита, и не подумав скромничать, что моя Лиза – идеальный идеал. — Их миллионы. Почему у некоторых волосы прямые, а у некоторых – волнистые? Почему девочкам можно носить юбки, а мальчикам нельзя? Почему облака на землю не падают с неба? Почему снег белый? Почему стрелок двенадцать, а часов – двадцать четыре? И это все вопросы минут за пятнадцать.

— Утомляет?

— Ничуть. Мне… интересно, – смущенно признался Никита. — Раньше дома тишина была. Да, было спокойно и чисто, игрушки не валялись, не нужно было ни о ком заботиться. Захотел – ушел, захотел – вернулся. Еды нет – и фиг бы с ней, можно доставку заказать, а можно потерпеть и перекусить на работе. Много что можно делать, когда нет детей и нет забот, но… но с Лизой и правда интересно. Наблюдать за ней, отвечать на вопросы, даже следить, чтобы не порезалась. Помогать мыть руки, одежду выбирать. Она модница у тебя, кстати. С утра долго думает, какое платье выбрать. Я за ноутбуком сижу, работаю, а она подходит и по спине хлопает, чтобы я не сутулился и не забывал почаще моргать, чтобы «глазки меньше уставали», представляешь? А еще она на тебя очень похожа.

— Она лучше.

— Я всегда детей любил, Надь, но знаешь… так, умилялся больше. По голове погладить, посмотреть издали, или на коленях покачать, и все. Не более. К капризам нормально относился, даже в самолете когда летал, и дети скандалы устраивали – меня это не бесило. Но все отстраненно. А сейчас… знаешь, что Лиза у меня спросила тридцать первого? – вдруг произнес Никита.

Я уже забыть успела, хотя тогда чуть не извела себя любопытством.

— Что?

— Нужно ли ей называть меня папой, раз мы женимся. Ведь Сергей был женат на тебе, – с нескрываемым неудовольствием уточнил он. — И был папой Лизы. Но теперь на тебе женюсь я, и значит, она должна называть меня папой.

— А ты что ответил? – я спросила это, испытывая странный ужас. Странный, потому что и плакать и смеяться захотелось. И смущение, и радость, и стыд, и надежда – все смешалось во мне.

— Я ответил, что если Лиза захочет, и если будет готова – только тогда. И добавил, что она может и Сергея этого, и меня называть папой. Но опять же, когда и если она сама захочет. А еще, – Никита произнес это довольным тоном, — Лиза спросила, появится ли у нее брат или сестра. У нее есть какая-то подружка, мама которой вышла замуж, и буквально через пару недель в доме появился младенец. Вот Лизе и интересно, ждать ли ей такого сюрприза.

— А, – выдохнула я, — соседка развелась, потом закрутила новый роман и забеременела. Вот недавно свадьбу сыграли, и она и правда родила через три недели после торжества. Лиза дружит с ее дочкой.

— Это все хорошо, – кивнул Никита. — Но если что, я только за. Ты помни об этом.

— За?

— За то, чтобы у Лизы появился брат или сестра, – подмигнул Никита, и взял меня за ослабевшую руку. — Надь, я знаю, что сейчас не время. Я вообще мастер делать все невовремя и черте как. Мы знакомы около двух недель, я это помню, и уже случилось слишком много всего. Столько, что ты лежишь в больнице. Но я просто хочу, чтобы ты знала, это ведь тоже важно – я хочу от тебя ребенка. Сейчас или через пару лет, или когда ты будешь готова. Потому что пообщавшись с Лизой, оставшись с ней, чтобы заботиться, когда тебя нет рядом, я понял что не просто хочу этого. Важнее то, что я к этому готов.