27

Только мое открытие еще на одну мысль наталкивало: значит, казначей, он же Великий Полоз (я бы сказала — великий, но неудачливый, и не полоз, а ходок), он же женатик, может своей змеиной гипнотической силой злато-серебро приманивать. Странно, конечно, то, что я тоже отреагировала на этот зов, ведь не потому, что меня родители обозвали Златой, созвучно к фамилии Сереброва! В общем, сплошная загадка.

А тем временем казначей усиленно тряс бородой и оправдывался в своих загадочных действиях и прочих, судя по горячности голоса, прегрешениях.

— Ой, да если б я знал! Если б знал! Да я что? Я ничто! Я так просто, теорию одну проверить, вдруг в этот раз не подействует? Вон у нее какие локоны, из золота небось сотворены… — Рука Горыныча предупреждающе легла на мои волосы, демонстрируя, чья это золотая собственность, и я в страхе замерла, прикинувшись недвижимым столбиком. Казначей осекся и продолжил уже не так решительно и более заискивающе: — Вот я и подумал, что проклятье снять так можно.

— Не можно, — отрезал злодей, и казначей пошел на попятную.

— Видно, ошибся я, не со зла оно было!

Взгляд всесильного оставался таким же суровым, только где-то в глубине зрачка, как тикающая бомба, разрастался огонек ярости.

— Я это, тогда пойду, казна еще не считана… — Казначей достал счеты и демонстративно поклацал парой деревянных бусин. — Светелки у рукодельниц не проверены и не посчитаны, сколько пустует, а сколько занято?! Там девицы прохлаждаются, а дел-то, дел по горло! — Под сверкнувшим красным взглядом злодея Великий Полоз спохватился, подхватился и дал деру, только вонь паленой шубы осталась.

Я не обольстилась служебным рвением великого ходока по светелкам — пошел рукоблудить, не иначе. Вот уж действительно: седина в бороду — бес в ребро!

Тем не менее я вздохнула свободно, змей с таким магнетическими чарами вдвойне опасен, я еще легко отделалась. Но блаженствовала я недолго.

— Ты что с-с-сдесь делаеш-ш-шь? — Рядом сгустилось предчувствие недоброго, атмосфера вмиг стала кошмарнее, верните великого ходока, я хочу взглянуть на светелки!

Так и хотелось ответить злодею: «Помираю от ужаса! Вас боюся!» Но я решила быть предельно честной, раз уж такая пруха началась и казна злодеева отыскалась.

— Казну ищу, чтобы там прибраться, а еще светелку на ночь… — И желательно с замком покрепче, а то бродють тут всякие! — Такая старательная домомучительница и невеста, как я, достойна большего, чем спать за печкой!

— А… — Злодей, видно, хотел спросить: «А мои покои?» Я спрятала обе руки за спину и скрестила пальцы, на всякий случай и ножки тоже крестиком поставила, мало ли что.

— А ваши палаты все давно убраны! Подчистую! — даже не соврала я, потому как не сомневалась — лисы там ни единой вещички не оставили.

Услышав о такой старательности, злодей решительно захлопнул за своей спиной дверь, отсекая меня от сокровищ и возможности увидеть, есть ли там камень перемещения. Что уж говорить, на шанс «убрать» камешек в этот самый момент времени я и не надеялась, найти бы для начала его местоположение, а уж за степень чистоты каменюки я ручаюсь — он непременно грязный настолько, что прям-таки грезит об уборке!

— Ну вот что, З-з-злата, — явно злясь и оттого запинаясь, проговорил змей. Я заметила внезапно выскочившие и вновь спрятанные блеснувшие клыки. — Не бродила бы ты по пустынным коридорам…

Злодей явно намекал на неугомонных ходоков, видно по себе знал их порочную породу.

— У нас, ключниц, время на всякое развлечение отсутствует — убирать надо! Цигель-цигель, ай лю-лю! И как вам такое в голову могло про меня прийти?! Между прочим, мы домоправительницы облико морале! Нас такими дешевыми трюками не взять и за грош не купить! — Последнюю фразу я уже произнесла на взводе и чуть не визжа от злости, нервы расшатывала змеиная рука, по-хозяйски лежащая на затылке и неспешно перебиравшая локоны, словно они были змею собственные, а не из моей головы росли!

А злодей этого будто и не замечал, для него без разницы — хоть в сокровища нырять, хоть в локонах запястья купать!

У меня же подгорало не по-детски, то одни гады меня ночью со змеевкой поджидают, то другие, как глупую куру, подманивают, я им что, просто так здесь взялась?!

— Я не о мелких шалостях говорю.

«Мелких? — про себя огрызнулась я. — Это, по его мнению, мелочь, когда в светелки да горницы заманивают? Это у них, у злодеев, растление домомучительниц незначительными делами называется? Ну сейчас ему покажу!» — Я уже было набрала в грудь воздух, да сдулась.

— Когда кто-то проклят, — начал злодей с неожиданной темы, — проклятье это на тебя перекинуться может, и никакая удача здесь не спасет.

— П-проклят? Кто проклят?! — до меня не сразу дошло сказанное. — Так этот великий поползновенец еще и заразный?! Золотуха или малахитница? — проблеяла я, мечтая добежать до ближайшего колодца или озера и искупаться в них с головой или вовсе ополоснуться в десяти водах да свариться в тридцати кипятках для дезинфекции, авось пронесет и зараза мимо проследует!

— Еще как проклят, — не замечая моего ужаса, продолжал змей, видно, такая эпидемиологическая ситуация у них здесь за норму принимается, — почитай, лет пятьсот уже мается. Все, к чему прикоснется, кхм… ну, допустим, пальцем, в золото превращается.

— Просто прикоснется? — Мой взгляд остекленел и медленно, как на буксире пополз вниз, то-то мне злодеевы сокровища странными показались. Помимо мелких монет, лалов да самоцветов, среди груд золотых копеек валялись совершенно непрезентабельные, я бы сказала — простецкие вещи: ложка, кружка. Глубокая тарелка с опушкой по краям — с трудом, но я опознала в миске меховую шапку, отлитую из чистого золота, среди куч еще валялись валенки, лопата, топор, полено, лапти, сапоги…

— Пальцем, говоришь? — В мозгу щелкнуло понимание.

— Так этот охальник ко всем этим предметам прикасался? — Я как ошпаренная выскочила из кучи золота и остановилась только тогда, когда встала на чистый пол.

Злодей как ни в чем не бывало вышагнул из драгоценных барханов.

— Здесь везде опасно, желательно, чтобы ты вообще гору не покидала, а еще лучше и вовсе в одной комнате взаперти сидела, от греха подальше! — Рука злодея, как намагниченная, вновь прилипла к моим локонам и ну их на палец накручивать!

Какое в одной светелке? Здесь такие «грехи» шастают — где угодно тебя сыщут, подстерегут! Сначала у меня мелькнула мысль: взаперти, говоришь? Так ведь можно попроситься в сокровищнице пожить, самое место для невесты-домомучительницы, укромное и почетное, а мимоходом можно там и уборочку провести на предмет некого камешка перемещения, но только нечто мечтательное в лице Змея Горыныча подсказало мне: стоит ему запереть меня в сокровищнице — никогда не выпустит, а мне бежать надо из этого мира от этого наглого златолюба и от некой Зеленой Госпожи, пока она по мою душу и холостяцкое существование злодея не пришла! Так что от этой идеи пришлось сразу отказаться, какой бы блистательной она ни казалась.

— Нет уж, злодеюшка, — я отобрала локон из рук змея и тут же распрощалась с другим, — чистота превыше всего, а у меня еще куча светелок не чищена!

— Да забудь ты вообще об этой чистоте! — вспылил Горыныч, даже дым пошел, и огонь полыхнул. Кучка злата-серебра, попав под взгляд змея, поплыла, навечно образовав слиток. — Неужели ты не понимаешь, что дела поважнее есть?!

Ага, разврат, например, и соблазнение невест всей горой!

— Пока я ваша невеста, НИ-ЗА-ЧТО уборку не брошу! А как женой стану, так и вовсе… — пригрозила я, специально не договорив, пусть злодей сам себе страшные ужасы уборки нафантазирует. Но змея это не проняло, всесильный только острые зубы стиснул и зарычал. Не взять его было такой мелочью.

Тогда разозлилась уже я, схватив первое попавшееся, по-моему, опахало из павлиньих перьев, я принялась усердно мести пол, сгребая драгоценности в единую кучу так, что отдельные ниточки и перышки красивого аксессуара полетели во все стороны и усеяли сокровища.

— П-порядок п-превыше всего! — гнула я свою линию, потому что иные расклады меня ну никак не устраивали: ни жертвой на заклании, ни соблазненной невестой змея я быть не хотела!

— Даже превыше собственной жизни? — зарычал злодей и мигом изменился, дикой яростью вспыхнули глаза. Я узнала того, иного, которого боялась пуще всего. И особенно этого его всесжигающего взгляда, от которого злато-серебро поплыло по полу. Меня опалило жаром. Я отчаянно пыталась отмахаться самодельным веником от волны золотой лавы, ползущей к моим ногам. — Дура! — Горящее опахало вырвали у меня из рук и сломали об коленку, бросив обломки к моим ногам.

— Я все равно буду стараться изо всех сил! — Уже откровенно рыдая, я упала на колени и схватилась за обломки. Но язык так и не повернулся сказать: «Не желаю вашей невестой быть и жертвой тоже!» Очень уж страшно было превратиться в обугленную головешку!

— А-а! Да чтоб тебя и твое бабское упрямство! — зарычал злодей. — Чтоб ты провалилась со своей чистотой! Делай что хочешь, но потом не плачь и на помощь не зови!

Злодей, видя мое несгибаемое упорство, остыл так же быстро, как и потоки золотой лавы, оставшийся гнев он выместил на вспыхнувших стенах и дверях, сквозь угольные остатки которых вылетел вон из помещения.