Глава 25

Рассвет пришел в крови и тумане. Черный Ястреб не спал всю ночь — не мог. Каждое движение отзывалось адской болью в растерзанной спине. Кровь перестала течь, но раны горели огнем, словно плоть посыпали раскаленными углями. Он лежал в клетке на боку, прижав лицо к холодным прутьям, и думал только об одном. Вероника. Она здесь. В этом лагере. Хочет обменять себя на меня. Безумная женщина. Прекрасная, безумная женщина. Рядом с клеткой остановился молодой солдат — рыжий, веснушчатый, с добрыми глазами. Тот самый, что давал воду ночью. — Эй, дикарь, — прошептал он, оглядываясь. — Ты жив? Черный Ястреб с трудом приподнял голову. Один глаз распух и не открывался, из второго он смотрел на солдата: — Пока... жив... — Держись. Скоро тебя освободят. — Обмен... когда? — На рассвете. Через полчаса. Полковник согласился. — Он... согласился? — Да. Сказал — заберет дочь домой. Вернет к нормальной жизни. Черный Ястреб сжал кулаки. Вернуть к нормальной жизни. То есть разлучить с ним. Убить их ребенка. Нет. Этого не будет. Я вернусь за ней. Солдат протянул флягу с водой и тряпку сквозь прутья: — Вот. Приведи себя в порядок. Черный Ястреб взял флягу и жадно выпил. Потом смочил тряпку и попытался вытереть лицо, смыть засохшую кровь. Боль пронзила разбитые скулы, но он продолжал. — Спасибо... Томас... — Откуда ты знаешь мое имя? — Ты... сказал... вчера... Томас криво улыбнулся: — Береги ее. Белую женщину. Она очень храбрая. — Знаю. — И береги себя. Полковник не простит. Он вернется. С большей армией. — Пусть возвращается. Я буду готов. Барабанная дробь прокатилась по лагерю. — Пора, — сказал Томас. — Да хранит вас Бог. Черного Ястреба вытащили из клетки грубо, без церемоний. Два здоровенных солдата подхватили под руки и поволокли к опушке леса. Ноги едва держали — три дня пыток, избиений, голода сделали свое дело. Но он заставил себя идти самостоятельно. Не покажу слабости. Не перед ними. Опушка встретила его двумя мирами. С одной стороны — британцы. Двести солдат в красных мундирах, выстроенные ровными шеренгами. Мушкеты на изготовку. Пушки нацелены на лес. Офицеры на конях, сабли блестят на солнце. С другой стороны — делавары. Двенадцать воинов. Всё, что осталось от могучего племени. Истощенные, израненные, со следами недавней резни на лицах. Но непокоренные. Во главе стоял Орлиное Перо. Отец выглядел ужасно. Рана в груди кровоточила сквозь повязку, лицо серое от потери крови, глаза ввалились. Опирался на посох, и казалось, только сила воли удерживала его на ногах. Их взгляды встретились через сто футов пустого пространства. Прости, отец. Я подвел тебя. Подвел наше племя. Орлиное Перо медленно кивнул. Ты жив, сын. Это главное. Остальное поправим. Потом из британских рядов вышел Харрингтон. И рядом с ним — Вероника. Сердце Черного Ястреба екнуло и замерло. Она была бледной, с темными кругами под глазами — не спала, как и он. Золотистые волосы растрепаны, платье измято. На запястьях — красные следы от веревок. Но живот... боги, живот округлился так явно. Пятый месяц беременности был виден всем. Наш ребенок. Живой. Растет внутри нее. Вероника подняла голову, и их глаза встретились. Мир остановился. Перестал существовать. Остались только двое — мужчина и женщина, разделенные врагами и войной, но соединенные любовью сильнее смерти. Она улыбнулась — слабо, печально, сквозь слезы. Рука легла на живот — защитный материнский жест. Я люблю тебя. Всегда любила. Всегда буду. Черный Ястреб не мог говорить. Горло сжалось комом слез. Он просто смотрел на нее, запоминая каждую деталь. Как свет играет на волосах. Как она кусает губу, сдерживая рыдания. Как живот поднимается и опускается с дыханием. И я люблю тебя. Больше жизни. Больше всего на свете. — Начинаем! — голос Харрингтона разорвал момент. Полковник вышел вперед, держа Веронику за руку. Не грубо, но крепко. — Условия обмена! — объявил он громким голосом. — Дикарь по имени Черный Ястреб за мою дочь Виолетту Харрингтон! Обмен происходит одновременно! На счет три! — Согласны, — ответил Орлиное Перо. Харрингтон повернулся к дочери. Лицо его дрогнуло — на мгновение там мелькнуло что-то похожее на боль: — Виолетта. Дочь моя. Последний раз прошу — откажись от этого безумия. Останься со мной. Мы вернемся в Англию. Я найду лучших врачей. Они помогут... избавиться от последствий плена. Вероника посмотрела на отца. В глазах не было ненависти — только печаль: — Это не последствия плена, отец. Это мой выбор. — Выбор? Ты выбираешь дикаря вместо собственного отца? — Я выбираю любовь. Харрингтон стиснул челюсть: — Тогда ты больше не моя дочь. — Знаю. — И этот... ублюдок, которого носишь... никогда не будет моим внуком. Вероника положила обе руки на живот: — Он и не хочет им быть. Лучше быть ребенком любящих родителей, чем внуком убийцы. Пощечина прозвучала как выстрел. Харрингтон ударил дочь по лицу — не сильно, но обидно. Вероника покачнулась, но устояла. — Ублюдок! — заревел Черный Ястреб, рванувшись вперед. Солдаты удержали его. — Начинаем обмен, — холодно сказал Харрингтон, вытирая ладонь о мундир, словно коснулся чего-то грязного. — Раз. Черного Ястреба подтолкнули вперед. Кандалы на руках и ногах звенели с каждым шагом. Вероника тоже двинулась. Медленно — беременным на пятом месяце трудно быстро ходить. — Два. Они шли навстречу друг другу. Сто футов. Восемьдесят. Шестьдесят. Черный Ястреб видел, как дрожат ее губы. Как слезы катятся по щекам. Как рука гладит живот — успокаивая ребенка или себя? Сорок футов. Тридцать. Двадцать. Вероника протянула к нему руки. Пальцы дрожали. Десять футов. — Три! Их руки встретились. Электрический разряд пробежал от кончиков пальцев по всему телу. Черный Ястреб схватил ее ладони — крепко, отчаянно, как утопающий хватается за жизнь. — Вероника... — Черный Ястреб... Солдаты начали снимать с него кандалы. Делавары стояли наготове, чтобы принять своего вождя. Но у героев было еще тридцать секунд. Тридцать драгоценных секунд до разлуки. — Я вернусь за тобой, — прошептал Черный Ястреб, прижимая ее руки к губам. — Клянусь всеми духами предков. Вернусь. — Знаю. Я буду ждать. — Береги нашего ребенка. — Ценой жизни. Кандалы с рук упали с лязгом. Черный Ястреб тут же обнял Веронику — крепко, отчаянно. Одна рука на ее спине, другая на животе. Под ладонью что-то шевельнулось. Толчок. Слабый, но явный. Ребенок. Их ребенок пинался. — Боги... — голос Черного Ястреба сорвался. — Он... он жив... — Конечно жив, — Вероника прижалась к нему сильнее. — Сильный. Как отец. — Или она. Упрямая. Как мать. Они засмеялись сквозь слезы. Потом Черный Ястреб наклонился и поцеловал ее. Глубоко, страстно, вкладывая в этот поцелуй всю свою любовь, всю боль разлуки, всю клятву вернуться. Вероника ответила с той же яростью. Руки обвили его шею, пальцы зарылись в волосы. Губы слились, языки переплелись, дыхание смешалось. Последний поцелуй. — Хватит! — рявкнул Харрингтон. — Разведите их! Солдаты схватили Веронику, потащили назад. Делавары подхватили Черного Ястреба. Их руки разжались. Пальцы скользнули друг по другу — последнее прикосновение кожи к коже. — Я люблю тебя! — крикнула Вероника, когда ее уже тащили прочь. — Слышишь? Люблю! — И я люблю тебя! — заревел Черный Ястреб, вырываясь из рук воинов. — Больше жизни люблю! — Вернись за мной! — Вернусь! Обещаю! Клянусь! — Жди меня! — Буду ждать! Всегда буду! Пятьдесят футов разделяло их. Потом сто. Деревья начали скрывать британский лагерь. Последнее, что Черный Ястреб увидел — как Вероника обернулась, как рука взметнулась в прощальном жесте. Как Харрингтон грубо развернул ее и потащил в лагерь. Потом лес поглотил их. Черный Ястреб упал на колени и завыл. Долго, протяжно, полно невыносимой боли. Вой раненого зверя, потерявшего половину души. Воины молча окружили его. Положили руки на плечи — беззвучная поддержка. Орлиное Перо опустился рядом, обнял сына: — Плачь, сын мой. Слезы смывают боль. — Я... потерял... ее... — Черный Ястреб рыдал, не стесняясь слез. — Отдал... врагу... — Ты спас ее. Она бы умерла в плену у делаваров. — А теперь умрет в плену у британцев! — Не умрет. Она его дочь. Он любит ее. — Ты не видел, как он на нее смотрел! Как ударил! Он ненавидит ее за выбор! Орлиное Перо крепче сжал объятия: — Тогда мы вернемся. Спасем ее. Черный Ястреб поднял голову. Лицо мокрое от слез, глаза красные от боли. Но во взгляде — сталь: — Когда? — Нужно время. Собрать союзников. Шауни, ирокезов, могавков. Всех, кто ненавидит британцев. — Сколько времени? — Десять дней. Может две недели. Черный Ястреб сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони до крови: — Две недели... За две недели он может убить ее. Убить нашего ребенка. — Не убьет. Она ему нужна живой. — Почему ты так уверен? — Потому что я отец. И знаю — как бы сильно дети нас ни разочаровывали, мы не можем их убить. Черный Ястреб посмотрел на отца: — Две недели. Не больше. Потом я иду. С армией или без нее. — Договорились. Они поднялись. Черный Ястреб оглянулся в сторону британского лагеря в последний раз: Держись, любимая. Я скоро вернусь. Очень скоро. В британском лагере творился ад. Веронику притащили в палатку Харрингтона и бросили на пол. Она упала на колени, едва удержав равновесие. Полковник вошел следом. Захлопнул полог палатки. Повернулся к дочери. И ударил. Кулаком в лицо — с такой силой, что Вероника отлетела в сторону, упала на спину. Мир взорвался белыми вспышками боли. — Шлюха! — орал Харрингтон. — Грязная индейская шлюха! Он подошел и ударил ногой в бок. Вероника свернулась клубком, защищая живот руками. — Ты опозорила меня! Опозорила нашу семью! Нашу фамилию! Еще один удар — в спину. Вероника застонала, но не закричала. — Я спас тебя из плена! Пришел с армией! Потерял десятки людей! А ты... ты выбираешь дикаря! Харрингтон схватил дочь за волосы, дернул вверх. Вероника закричала от боли. — Смотри на меня! — рявкнул он. — Смотри в глаза, когда я с тобой говорю! Вероника подняла голову. Лицо в крови от разбитого носа, губа рассечена. Но в глазах — ненависть. Чистая, кристаллическая ненависть. — Я ненавижу тебя, — прошептала она. — Убийцу. Монстра. Харрингтон ударил ее еще раз. И еще. И еще. Били по лицу, по телу, по спине. Везде, кроме живота — какая-то часть его, отцовская часть, не давала бить туда. Наконец он остановился, тяжело дыша. Руки дрожали. Вероника лежала на полу, свернувшись калачиком. Лицо превратилось в кровавое месиво. Синяки уже проступали на коже. — Завтра, — прохрипел Харрингтон, — начнем процедуры. Избавимся от этого ублюдка. Есть травы. Методы. Ты родишь мертвого, понятно? — Нет... — прошептала Вероника. — Не дам... — Я не спрашиваю разрешения! Он швырнул в нее пустую флягу и вышел из палатки, крикнув охране: — Следить за ней! Если попытается сбежать — стрелять! Вероника осталась одна. Лежала на холодном полу палатки, обхватив живот руками, и шептала сквозь разбитые губы: — Держись, малыш... мама защитит... что бы ни случилось... папа придет... скоро придет... Ребенок толкался — слабо, испуганно. Больно, мама. Мне больно. — Знаю, родной. Мне тоже. Но мы продержимся. Вместе продержимся. Слезы текли по избитому лицу, смешиваясь с кровью. Черный Ястреб... любимый... поторопись... я не знаю, сколько смогу...