Глава 26

День восьмой. Британский форт. Глубокая ночь. Вероника лежала на полу палатки, свернувшись клубком, и притворялась спящей. Охранник у входа храпел — выпил лишнего, как и каждую ночь. Харрингтон спал в своей палатке на другом конце лагеря. Сейчас. Или никогда. Она медленно, превозмогая боль в избитом теле, поднялась на ноги. Каждое движение отзывалось адской болью — ребра ныли, спина горела от незажившей порки, лицо распухло от побоев. Но страх за ребенка был сильнее боли. Должна бежать. Сегодня отец снова приходил с доктором. Говорил о новых травах. Более сильных. Я не переживу еще одну попытку. Вероника положила руки на живот, где под сердцем рос ее ребенок — пятый месяц, живот уже явно округлился. Малыш толкался — слабо, но настойчиво. Мама спасет тебя. Обещаю. Полог палатки был приоткрыт. Охранник храпел все громче. Вероника выглянула наружу — патруль прошел минуту назад, следующий будет через полчаса. Она выскользнула из палатки и прижалась к тени. Босые ноги скользили по холодной земле. Платье, порванное и грязное, едва прикрывало тело. Ночной воздух обжигал легкие — холодный, влажный, пахнущий дымом костров и лошадьми. Куда бежать? Ворота форта закрыты на тяжелые засовы. Стены высотой в три роста. Патрули ходят каждые полчаса. Собаки спят у казарм, но могут проснуться от любого шороха. Некуда бежать. Только... Тихая Вода. Индианка-служанка, которая работала в форте уже много лет. Пожилая женщина с добрыми глазами и мозолистыми руками. Она приносила Веронике еду последние дни, меняла окровавленные повязки на спине, шептала слова утешения на ломаном английском. Может, она поможет? Вероника пробиралась между палатками, прижимаясь к теням. Сердце колотилось так громко, что казалось, весь форт слышит. Живот тянул вниз — беременность делала каждое движение медленным, неловким. Собака зарычала где-то справа. Вероника замерла, прижавшись к стене казармы. Секунда. Две. Три. Рычание стихло — пес снова уснул. Хижина служанок была у восточной стены форта. Маленькая, покосившаяся, с прохудившейся крышей. Здесь жили индианки, которых британцы захватили в плен годами раньше и использовали как прислугу. Вероника добралась до двери и тихо постучала. Тишина. Постучала снова — сильнее, настойчивее. Дверь приоткрылась на дюйм. В щели показалось лицо Тихой Воды — морщинистое, настороженное. Седые волосы, заплетенные в косу. Глаза, когда-то добрые, сейчас были полны страха. — Мисс Харрингтон? — прошептала она. — Что вы здесь делаете? — Впусти меня. Пожалуйста. — Вы сошли с ума? Если охрана найдет вас здесь... — Я знаю. Но мне некуда идти. Помоги мне. Тихая Вода секунду колебалась, потом быстро оглянулась через плечо и распахнула дверь шире. Втащила Веронику внутрь и захлопнула дверь, задвинув деревянный засов. Внутри хижины было темно и душно. Пахло дымом, потом и чем-то кислым. На полу лежали тонкие соломенные тюфяки — спальные места служанок. Две другие индианки спали в углу, укрывшись рваными одеялами. — Говорите тихо, — прошептала Тихая Вода. — Если они проснутся и увидят вас... — Они донесут? — Возможно. Страх заставляет людей предавать. Вероника опустилась на корточки, прижимаясь к стене. Ноги дрожали — от холода, от страха, от истощения. — Мне нужна твоя помощь, — прошептала она. — Отец хочет убить моего ребенка. Завтра он снова даст мне травы. Я не переживу. Помоги мне спрятаться. Тихая Вода смотрела на нее долго, молча. Потом медленно покачала головой: — Нет. — Что? — Я не буду помогать вам, мисс Харрингтон. Вероника почувствовала, как сердце упало в пятки: — Почему? Я думала... ты была добра ко мне... — Была добра, потому что вы были больны. Избиты. Любой человек заслуживает милосердия, когда страдает. Но это не значит, что я должна рисковать жизнью ради вас. — Пожалуйста... — Вероника схватила руку индианки. — У меня нет выбора. Если я останусь в палатке, мой ребенок умрет. Тихая Вода вырвала руку: — И почему меня должно это волновать? Вы — Виолетта Харрингтон. Дочь убийцы. Сами убийца. Вероника замерла: — Что ты сказала? — Я знаю вас, мисс Харрингтон. Годами наблюдала за вами. С тех пор, как вам было двенадцать. Видела, как вы смотрите на нас, индейцев. Как морщите нос от отвращения. Как называете нас грязными животными. Как смеетесь, когда солдаты бьют пленных. Вероника побледнела. Это была правда — о Виолетте. О той, чье тело она сейчас носила. — Я слышала истории, — продолжала Тихая Вода, и голос ее дрожал от сдерживаемой ярости. — От других пленных индейцев. От шауни, от могавков. Они рассказывали о белой женщине, которая убила ребенка делаваров. Маленького мальчика. Зарезала его ножом, как свинью на убой. — Нет... я не... — Не лгите мне! — Тихая Вода шагнула вперед, и в глазах ее плескалась ненависть. — Я из племени делаваров! Меня захватили двадцать лет назад, когда мне было пятнадцать. Черный Ястреб был тогда мальчиком. Его отец, Орлиное Перо, был моим вождем. А теперь я слышу — белая женщина, дочь полковника, убила сына Черного Ястреба. Вероника чувствовала, как слезы текут по щекам: — Это была не я... — Вы стоите передо мной! Я вижу ваше лицо! — Лицо — да! Но душа... душа другая... Тихая Вода фыркнула: — Сказки. Вы хотите, чтобы я поверила в детские сказки? — Это не сказка! — Вероника схватила индианку за плечи, заглядывая в глаза. — Слушай меня! Пожалуйста! Я знаю, это звучит безумно, но это правда! — Отпустите меня. — Нет! Не отпущу, пока не выслушаешь! Они стояли, уставившись друг на друга. Вероника, измученная, с лихорадочно блестящими глазами. Тихая Вода, холодная, недоверчивая. — Говорите, — наконец сказала индианка. — Но быстро. И если я решу, что вы лжете, позову охрану. Вероника глубоко вдохнула. Впервые за все это время она расскажет правду — полностью, без утайки. — Четыре года назад, — начала она тихо, — я жила в другом мире. В другом времени. Это было далеко в будущем — через двести пятьдесят лет отсюда. Я была ученым. Изучала историю коренных народов Америки. Индейские племена, их культуру, языки, традиции. Тихая Вода нахмурилась, но молчала. — Я не знаю, как это случилось, — продолжала Вероника, и голос ее дрожал. — Может, духи. Может, какая-то магия. Но однажды я легла спать в своем мире, а проснулась здесь. В этом теле. В теле Виолетты Харрингтон. — Бред... — Дай мне договорить! — Вероника сжала руки индианки. — Когда я очнулась, я была в клетке. В деревне делаваров. Все тело болело. Руки были в крови. Рядом лежал нож. И воины кричали, что я убила их ребенка. — Потому что убили. — Нет! Виолетта убила! Не я! Я ничего не помню из того дня! Ничего! Только то, что я очнулась уже после. В чужом теле, в чужом мире, обвиненная в убийстве, которого не совершала! Тихая Вода молчала, изучая ее лицо. — Черный Ястреб хотел убить меня, — Вероника заплакала. — И должен был. Я бы убила на его месте. Но он увидел что-то. Что я другая. Что я не веду себя как Виолетта. Не говорю как она. Не смотрю на мир ее глазами. — Слова. Только слова. — Тогда он устроил испытание! — Вероника говорила быстрее, отчаяннее. — Священные грибы. Белая Сова, шаманка племени, дала нам их. Грибы показывают правду — ты знаешь это, если ты из делаваров! Что-то дрогнуло в лице Тихой Воды. Она знала о священных грибах. Все делавары знали. — Духи показали Черному Ястребу видение, — продолжала Вероника. — Он увидел, как Виолетта убивает его сына. А потом увидел меня. Другую женщину. С другой душой. И духи сказали ему — та, что убила, мертва. Та, что живет в теле, невиновна. — Невозможно... — Но он поверил! Поверил, хотя я носила лицо убийцы его сына! Он дал мне шанс! Вероника упала на колени перед индианкой, сжимая руки на своем животе: — Я полюбила его. Полюбила всем сердцем. Он стал моим мужем. Этот ребенок, — она прижала руки к округлившемуся животу, — это его сын. Или дочь. Наш ребенок. Созданный любовью, а не насилием. Тихая Вода смотрела на нее сверху вниз. Лицо ее было непроницаемым. — Почему я должна верить вам? — Потому что я могу доказать! — Вероника подняла голову. — Спроси меня о Виолетте. О вещах, которые только она могла знать. Я не знаю их! Я не помню ее жизнь! Только обрывки, как чужие сны! — Это может быть просто потеря памяти. — Тогда спроси о моей жизни! О мире, откуда я пришла! Я знаю вещи, которые еще не произошли! Я знаю, что через двадцать лет англичане проиграют войну и создадут новую страну! Что через сто лет рабство отменят! Что через двести лет люди полетят на Луну! Тихая Вода медленно опустилась на корточки, глядя Веронике в глаза: — На Луну? — Да. На Луну. На металлических птицах, которые извергают огонь. Я знаю об этом, потому что я оттуда. Из будущего. Долгое молчание. Потом Тихая Вода протянула руку и коснулась щеки Вероники — осторожно, как будто проверяя, настоящая ли она. — Духи... — прошептала индианка. — Духи могут делать невозможное. — Да. Могут. — Черный Ястреб... он действительно принял вас? — Да. Сделал меня своей женой. Перед всем племенем. Перед духами предков. Тихая Вода закрыла глаза, и слезы потекли по морщинистым щекам: — Маленький Орел... бедный мальчик... его душа нашла покой? — Не знаю, — честно ответила Вероника. — Но я молюсь за него каждый день. Прошу прощения у духов за то, что сделало мое тело, хотя я не управляла им. Тихая Вода открыла глаза и посмотрела на живот Вероники: — А этот ребенок... Черный Ястреб знает? — Знает. Чувствовал, как малыш толкается. Любит его уже сейчас. — И полковник хочет убить его? — Да. Дает мне травы. Бьет. Пытается спровоцировать выкидыш. Тихая Вода сжала кулаки: — Чудовище. Хуже зверя. — Помоги мне, — прошептала Вероника. — Прошу. Не ради меня. Ради этого невинного ребенка. Ради Черного Ястреба, твоего вождя. Индианка долго молчала. Потом медленно кивнула: — Хорошо. Помогу. Но не здесь. Слишком опасно. — Где? — Есть место. Старый склад у западной стены. Его забросили два года назад. Под ним подвал, где хранили порох. Туда никто не ходит. — Покажешь? — Сейчас. Но если нас поймают... — Скажешь, что я заставила тебя под угрозой. Тихая Вода усмехнулась: — Вы не можете никого заставить. Вы еле стоите на ногах. — Тогда скажешь, что я обманула тебя. Что не знаешь, как я сбежала. — Хорошо. Они выскользнули из хижины в темноту. Ночь была безлунной — небо затянуто тучами. Только далекие звезды мерцали сквозь разрывы. Тихая Вода вела Веронику вдоль стены форта, держась теней. Двигались медленно — Вероника задыхалась от боли, живот тянул вниз, ноги подкашивались. — Осторожно, — шептала Тихая Вода. — Здесь патруль проходит каждые полчаса. Они прижались к стене, когда мимо прошагал солдат с факелом. Он зевнул, почесал задницу и скрылся за углом. — Быстро. Сейчас. Старый склад был в дальнем углу форта, у самой стены. Покосившееся деревянное здание с провалившейся крышей. Окна выбиты, дверь едва держалась на ржавых петлях. Тихая Вода толкнула дверь. Та открылась со скрипом, от которого Вероника поежилась. — Внутри, — прошептала индианка. — Быстро. Они проскользнули в здание. Внутри было еще темнее, чем снаружи. Пахло плесенью, гнилью, мышами. Под ногами хрустело что-то — может, старая солома, может, кости грызунов. — Люк вот здесь, — Тихая Вода нащупала что-то в темноте. Звук отодвигаемой шкуры, потом скрип дерева. — Подвал. Туда. Вероника заглянула вниз — черная яма, из которой тянуло холодом и сыростью. — Там... там безопасно? — Настолько, насколько может быть. Крысы есть. Пауки. Но людей нет. — Лестница? — Да. Держись крепко. Ступени гнилые. Вероника начала спускаться. Лестница скрипела под ногами, некоторые ступени проваливались. Она цеплялась за перила одной рукой, другой прижимая к животу. Не упади. Только не упади. Наконец ноги коснулись земли. Земляного пола подвала. Тихая Вода спустилась следом с узлом в руках: — Вот. Одеяло. Хлеб. Вода. Это все, что смогла взять незаметно. — Спасибо. Спасибо тебе... Вероника обняла индианку, и обе заплакали — от страха, от облегчения, от странной связи, возникшей между ними. — Я буду приходить каждую ночь, — прошептала Тихая Вода. — Приносить еду. Воду. Но днем не смогу. Слишком опасно. — Понимаю. — И если найдут... я не знала. Ты обманула меня. Поняла? — Да. Тихая Вода поднялась по лестнице. Остановилась на верхней ступени и обернулась: — Твой муж... Черный Ястреб... он придет за тобой? — Придет. Обещал. — Тогда держись. Черный Ястреб всегда держит слово. Всегда. Люк закрылся с глухим стуком. Шкура задвинулась на место. Вероника осталась одна в абсолютной темноте. Села на земляной пол, спиной к сырой стене, и обхватила живот руками. Слезы текли сами собой — от страха, от боли, от отчаяния. Где я? В подвале. В темноте. Одна. Беременная. Избитая. Но живая. И ребенок жив. — Мы справимся, малыш, — шептала она в темноту. — Как-нибудь справимся. Папа придет. Обязательно придет. Ребенок толкнулся в ответ — слабо, но настойчиво. Я здесь, мама. Я с тобой. Вероника укуталась в вонючее одеяло, прижалась к стене и закрыла глаза. Где-то наверху скрипели половицы — патруль проходил мимо склада. Но здесь, в подвале, было тихо. Безопасно. Пока. День девятый. Утро. Вероника проснулась от криков. — Пленница сбежала! — орал кто-то на плацу форта. — Дочь полковника исчезла! Сердце забилось бешено. Она прижалась к стене подвала, едва дыша. Наверху раздался топот десятков сапог. Солдаты бегали по форту, обыскивая каждый угол. — Все здания проверить! — голос офицера. — Каждую палатку! Каждый сарай! — Есть! Топот приближался. Кто-то вошел в склад — доски заскрипели над головой Вероники. — Здесь пусто, сэр! — Проверь тщательнее! Шаги прошлись по всему зданию. Остановились прямо над люком. Вероника зажала рот рукой, давясь собственным дыханием. Пожалуйста, не открывайте. Пожалуйста... — Эй, а это что? — Старая шкура. Лежит тут годами. — Проверь под ней. — Зачем, сэр? Там только подвал. Его заколотили два года назад. — Все равно проверь! Шаги приблизились к люку. Кто-то дернул шкуру. Вероника прижалась к самому дальнему углу подвала, стараясь слиться с темнотой. — Сэр! — крик снаружи. — Нашли след! У южных ворот! Кусок ее платья! — Все туда! Быстро! Топот сапог удалился. Склад опустел. Вероника выдохнула и заплакала от облегчения. Тихая Вода. Она оставила след. Спасла меня. День тянулся мучительно долго. Форт гудел как потревоженный улей. Обыскивали каждое здание, каждую бочку, каждую щель. Допрашивали солдат, служанок, всех подряд. Голос Харрингтона гремел над всем: — Найти ее! Живой или мертвой! Она не могла исчезнуть! Это форт! К вечеру шум стих. Солдаты устали, поиски зашли в тупик. — Может, она правда сбежала через ворота? — говорил кто-то. — Куда ей бежать? Беременная, избитая? Волки сожрали бы. — Тогда где она? — Черт ее знает. Ночью Тихая Вода спустилась в подвал. Принесла хлеб, вяленое мясо, кувшин воды. — Как ты? — прошептала она. — Жива. Чуть не нашли утром. — Знаю. Слышала. Но след у ворот сработал. — Ты его оставила? Тихая Вода кивнула: — Порвала кусок твоего старого платья. Бросила у стены с внешней стороны. Теперь думают, ты сбежала из форта. Вероника обняла ее: — Ты спасла нам жизнь. — Еще не спасла. Они будут искать. Долго. Твой отец не остановится. — Знаю. — Сколько сможешь здесь продержаться? Вероника посмотрела на свой живот: — Не знаю. Сколько потребуется. Пока Черный Ястреб не придет. — А если не придет? — Придет. Обещал. А он всегда держит слово. Тихая Вода вздохнула: — Тогда молись духам. Просить силы и терпения. Она ушла, закрыв люк. Вероника осталась в темноте с куском черствого хлеба и своими мыслями. — Мы продержимся, малыш, — шептала она, гладя живот. — Как бы трудно ни было. Папа идет за нами. Скоро. Очень скоро. Ребенок толкался в ответ — все сильнее с каждым днем, набираясь сил в темном убежище. День двенадцатый. Жизнь в подвале превратилась в кошмар. Холод пробирался сквозь землю, въедался в кости. Сырость оседала на коже, в легких. Вероника начала кашлять — сначала слабо, потом все сильнее. Крысы больше не боялись ее. Подходили близко, обнюхивали ноги. Однажды одна укусила за палец — Вероника вскрикнула, отшвырнула ее. Но хуже всего было одиночество. Целые дни в абсолютной темноте, без звука, без света. Только свои мысли, крысы и далекий топот сапог наверху. Вероника разговаривала сама с собой, чтобы не сойти с ума: — Сколько дней прошло? Двенадцать? Тринадцать? Скоро две недели... Гладила живот, шептала с ребенком: — Ты растешь, малыш. Чувствую. Становишься сильнее. Бьешься изо всех сил. Ребенок толкался все активнее — иногда так сильно, что Вероника вскрикивала от неожиданности. — Ты будешь бойцом. Как папа. Сильным. Непобедимым. Вспоминала Черного Ястреба. Его лицо, голос, прикосновения. — Где ты, любимый? Собираешь армию? Готовишься к штурму? Или уже в пути? Слезы текли сами собой — от тоски, от страха, от отчаяния. — Поторопись, пожалуйста. Не знаю, сколько еще продержусь. Становится так холодно. Так темно. Так одиноко. Тихая Вода приходила каждую ночь. Приносила еду, новости. — Твой отец послал патрули во все стороны, — шептала она. — Обыскали все фермы в радиусе двадцати миль. Никто тебя не видел. — Хорошо. — Но он не сдается. Говорит, что найдет, даже если придется перерыть всю землю. — Пусть ищет. — Ты сильная, дочь моя. Сильнее, чем думала. — Не сильная. Просто упрямая. И слишком люблю своего ребенка, чтобы сдаться. Тихая Вода принесла теплую шаль: — Вот. Укутывайся. И пей отвар — он от кашля и простуды. — Спасибо. — Как ребенок? — Активный. Пинается все время. — Это хорошо. Значит, здоровый. Вероника схватила руку индианки: — Скажи честно. Сколько я могу здесь продержаться? Еще неделю? Две? Тихая Вода посмотрела на нее печально: — Не знаю. Твое тело слабеет. Кашель усиливается. Если начнется воспаление легких... — Тогда умру здесь. Но не вернусь к отцу. — Черный Ястреб придет. Я верю. — Когда? — Скоро. Очень скоро. Но дни шли, а Черного Ястреба все не было. Вероника слабела с каждым днем. Кашель стал постоянным, мучительным. Тело горело от жара, потом била дрожь от холода. Еду почти не могла есть — желудок не принимал. Только ребенок продолжал расти, набираться сил, толкаться все яростнее. — Ты выживешь, малыш, — шептала Вероника сквозь кашель. — Даже если я не выживу. Ты вырвешься из этой темноты. Увидишь солнце. Почувствуешь ветер. Узнаешь своего отца. Она гладила живот, и слезы катились по впалым щекам: — Черный Ястреб... пожалуйста... приди... мы так нуждаемся в тебе...