Глава 28

Подвал под складом. Вероника больше не знала, день сейчас или ночь. В абсолютной темноте подвала время потеряло смысл. Она считала только по приходам Тихой Воды — раз в сутки, ночью. Тринадцать раз. Тринадцать дней в этой могиле. Тело почти не слушалось. Кашель стал постоянным, мучительным — каждый приступ сотрясал грудь, рвал горло. Жар чередовался с ледяным холодом. Руки и ноги онемели от сырости. Губы потрескались до крови. Еду она почти не ела — желудок отказывался принимать. Только пила воду, которую приносила Тихая Вода, и то с трудом. Но хуже всего было одиночество. Дни в абсолютной темноте, без единого звука, кроме скрежета крыс и собственного дыхания. Разум начинал играть злые шутки. Она слышала голоса, которых не было. Видела свет, которого не существовало. Разговаривала сама с собой, забывая, что говорит вслух. — Черный Ястреб... где ты... почему так долго... — шептала она в темноту, обхватив живот дрожащими руками. Ребенок толкался — все сильнее, яростнее. Будто сражался за жизнь изнутри, как мать снаружи. — Держись, малыш, — Вероника гладила живот. — Еще немного... папа придет... скоро придет... Но верила ли она сама в эти слова? Тринадцать дней. Может, он не придет вовсе. Может, решил, что она не стоит риска. Может, собирает армию, но слишком поздно. Нет. Не думай так. Он придет. Обещал. Черный Ястреб всегда держит слово. Она попыталась встать — ноги подкосились. Упала обратно на груду вонючих мешков, закашлялась так сильно, что во рту появился вкус крови. Умираю. Медленно умираю в этой дыре. Слезы текли сами собой. Уже не от боли — просто от отчаяния. — Прости, малыш, — шептала она животу. — Прости, что мама такая слабая. Не может защитить тебя. Ребенок ударил ногой — резко, сильно, почти болезненно. Не сдавайся, мама. Я здесь. Я сильный. Вероника всхлипнула и прижала руки к животу: — Ты сильнее меня. Намного сильнее. Наверху что-то скрипнуло. Вероника замерла, прислушиваясь. Шаги? Нет, слишком рано для Тихой Воды. Она приходит только глубокой ночью, а сейчас... Сколько сейчас? День? Вечер? Скрип повторился. Потом голоса. — Проверь здесь еще раз. — Сэр, мы уже проверяли этот склад десять раз! — Приказ полковника. Проверить каждое здание еще раз. Он уверен, что она не сбежала из форта. — Куда ей деться? Беременная, больная... — Не знаю. Но полковник сходит с ума. Кричит, что чувствует — она здесь. Где-то близко. Сердце Вероники забилось бешено. Она прижалась к стене подвала, стараясь дышать тише. Нет. Только не сейчас. Еще немного. Еще чуть-чуть... Дверь склада скрипнула — ее открыли. — Пусто, как всегда. — Все равно осмотри. Шаги прошлись по полу над головой Вероники. Доски скрипели, пыль сыпалась сквозь щели. — Только крысы и старье. — А это что? — Шкура. Лежит тут годами. — Под ней что? — Люк в подвал. Но его заколотили два года назад, помнишь? Вероника зажала рот рукой. Сердце колотилось так громко, что казалось, весь форт слышит. — Проверь все равно. — Сэр... — Это приказ! Шаги приблизились к люку. Шкуру отодвинули — Вероника услышала звук. Потом тишина. — Что там? — Люк не заколочен, сэр. — Что? — Он открывается. Кто-то снял доски. Нет... нет... нет... — Открывай! Немедленно! Люк поднялся со скрежетом. Свет факела ударил в глаза Веронике, ослепляя после двух недель темноты. Она зажмурилась, отворачиваясь. — Боже милостивый... — голос солдата дрогнул. — Она здесь! Мисс Харрингтон здесь! — Что?! Живая? — Да, сэр! Живая! Топот сапог. Крики. Еще факелы. — Вытаскивайте ее! Быстро! Два солдата спустились по лестнице. Схватили Веронику под руки, потащили наверх. — Нет... — прохрипела она слабо. — Оставьте... меня... — Тихо, мисс. Мы спасаем вас. — Не надо... спасать... Ее вытащили из подвала в склад. Свет был невыносим — даже тусклый свет факелов казался ослепительным после двух недель абсолютной тьмы. Вероника закрыла глаза руками, корчась от боли. — Боже, в каком она состоянии, — прошептал кто-то. — Зовите доктора! Срочно! — И полковника! Ее положили на пол склада. Вероника лежала, не в силах пошевелиться, и чувствовала, как сознание уплывает. Все кончено. Нашли меня. Теперь Харрингтон убьет ребенка. Рука легла на живот — защитный инстинкт. — Держись, малыш, — прошептала она. — Что бы ни случилось... держись... Ребенок толкнулся в ответ — слабо, испуганно. Потом в склад ворвался Харрингтон. Полковник выглядел ужасно. Не брился две недели, глаза покраснели от бессонницы, мундир измят. Он бросился к дочери, упал на колени рядом. — Виолетта! — голос сорвался. — Боже мой, Виолетта! Он попытался обнять ее, но Вероника отшатнулась: — Не... трогай... меня... — Дочь, что они с тобой сделали? — Ты... сделал... ублюдок... Харрингтон побледнел. Посмотрел на солдат: — Кто помогал ей прятаться? Кто?! — Не знаем, сэр. Но кто-то приносил ей еду, воду... — Найдите этого предателя! Найдите и повесьте! — Есть, сэр! Солдаты разбежались. Харрингтон остался наедине с дочерью. Он смотрел на нее, и в глазах было что-то страшное — смесь любви, ненависти, боли, ярости. — Две недели, — прошептал он. — Две недели я искал тебя. Думал, сошел с ума. Обыскал весь форт десять раз. Послал патрули во все стороны. И ты была здесь. Прямо под носом. — Хорошее... укрытие... — прохрипела Вероника. — Кто помог тебе? — Не скажу. — Скажешь. Или я заставлю. Вероника посмотрела на отца. Даже сквозь слабость, болезнь, истощение — в глазах горела ненависть: — Делай... что хочешь... убийца... Не скажу. Харрингтон замахнулся, но удержался. Опустил руку. — Доктор! — позвал он. — Где, черт возьми, доктор?! Доктор Уилсон вбежал в склад с сумкой в руках. Опустился рядом с Вероникой, начал осматривать. — Сильное истощение, — бормотал он. — Обезвоживание. Воспаление легких, судя по кашлю. Температура высокая. — Ребенок? — резко спросил Харрингтон. Доктор прощупал живот Вероники. Она застонала от боли. — Ребенок... жив, — наконец сказал Уилсон. — Сердцебиение слабое, но есть. — Как это возможно? После всего? — Не знаю, сэр. Этот ребенок невероятно живуч. Или ваша дочь невероятно сильна. Или оба. Харрингтон сжал кулаки: — Перенесите ее в мою палатку. Под охрану. Чтобы муха не пролетела. — Сэр, ей нужен покой... — Я сказал под охрану! Солдаты подняли Веронику на руки. Она была легкой, как перышко — похудела за две недели в подвале на двадцать фунтов. Несли через форт. Солдаты останавливались, смотрели с жалостью. Служанки крестились. Даже офицеры качали головами. Бедная девочка. Собственный отец довел ее до этого. Веронику положили на кровать в палатке Харрингтона. Доктор Уилсон остался с ней, давая лекарства, обрабатывая раны. — Мисс Харрингтон, — шептал он, — вы должны пить. Много пить. Иначе умрете. — Хорошо, — прохрипела Вероника. — Пусть... умру... Лишь бы... ребенок... жил... — Если вы умрете, ребенок умрет с вами. — Тогда... дайте... воды... Он влил ей в рот воду, бульон, какие-то настойки. Вероника пила, давясь, но заставляя себя глотать. Ради ребенка. Все ради ребенка. Харрингтон сидел в углу палатки, наблюдая. Лицо его было каменным. — Доктор, — наконец сказал он, — сколько ей осталось? До родов? — Четыре месяца, сэр. Если беременность доносит. — А если не доносит? — Тогда ребенок умрет. И мисс Харрингтон, скорее всего, тоже. Харрингтон встал, подошел к кровати. Посмотрел на дочь сверху вниз: — Виолетта. Последний раз спрашиваю. Откажись от этого ребенка. Откажись добровольно. Я найду лучших врачей в Англии. Они сделают все безопасно. Вероника открыла глаза. Посмотрела на отца: — Иди... к черту. — Тогда я сделаю это силой. — Попробуй. Харрингтон схватил ее за горло. Пальцы сжались, перекрывая дыхание: — Ты испытываешь мое терпение, девочка. Я твой отец. Я могу делать с тобой что угодно. Вероника хрипела, пытаясь вдохнуть. Руки слабо царапали его запястья. — Сэр! — доктор попытался оттащить полковника. — Вы убьете ее! — Пусть! Лучше мертвая дочь, чем опозоренная! — Сэр, пожалуйста! Харрингтон разжал пальцы. Вероника закашлялась, хватая ртом воздух. — Четыре месяца, — сказал полковник холодно. — У тебя четыре месяца, чтобы передумать. Потом, когда этот ублюдок родится, я убью его. При тебе. Чтобы ты видела, как умирает плод твоего позора. Вероника плакала — от боли в горле, от страха, от ненависти. — Черный Ястреб... убьет... тебя... — прохрипела она. — Твой дикарь? — Харрингтон усмехнулся. — Пусть попробует. Двенадцать воинов против двухсот солдат? Он даже не подойдет к форту. — Ошибаешься... он придет... с армией... — Какой армией? У индейцев нет армий. Только банды дикарей. Вероника закрыла глаза: — Увидишь... скоро... увидишь... Харрингтон вышел из палатки, хлопнув пологом. Доктор Уилсон остался с Вероникой. Накрыл ее одеялом, дал еще воды: — Отдыхайте, мисс. Вам нужны силы. — Доктор... — Вероника схватила его руку. — Тихая Вода... индианка-служанка... она помогала мне... не выдавайте ее... — Я не выдам. — Обещайте. — Обещаю. Но если найдут... — Скажите, что не знали. Пожалуйста. Доктор кивнул: — Хорошо. Постараюсь защитить ее. Он вышел, оставив Веронику под охраной двух солдат у входа в палатку. Вероника лежала, глядя в потолок палатки, и слезы текли по вискам. Нашли. Все кончено. Теперь Харрингтон убьет ребенка при родах. Рука легла на живот. Ребенок толкался — яростно, отчаянно. — Не сдавайся, малыш, — шептала она. — Папа придет. Обязательно придет. Еще немного. Совсем немного. Но верила ли она сама? Той ночью Тихую Воду нашли. Кто-то из служанок донес — видел, как индианка крадется к складу с узлом еды. Солдаты схватили ее, притащили к Харрингтону. Полковник был безжалостен: — Повесить. На рассвете. На виду у всего форта. — Сэр, она старая женщина... — Мне плевать! Она предала меня! Помогала моей дочери прятаться! Повесить! Тихую Воду бросили в яму — тюремную яму в центре форта. Глубокую, сырую, где держали особо опасных преступников. Вероника узнала об этом утром от доктора. — Нет, — застонала она. — Нет... она ни в чем не виновата... это я... я заставила ее... — Полковник не хочет слушать. — Пожалуйста... скажите ему... повесьте меня вместо нее... — Мисс Харрингтон, вы беременны. Вас не повесят. — Тогда... спасите ее... пожалуйста... Доктор покачал головой: — Не могу. Приказ есть приказ. Вероника зарыдала. Тихая Вода умрет из-за нее. Добрая, храбрая женщина, которая рисковала жизнью, чтобы спасти чужого ребенка. Это моя вина. Все моя вина. Она лежала в палатке под охраной, и слезы не переставали течь. А где-то в лесу, в трех днях пути, Черный Ястреб собирал армию и готовился к последнему штурму. День четырнадцатый. Рассвет. Весь форт собрался на площади. В центре стояла виселица — наспех сколоченная из бревен. Тихую Воду вывели из ямы. Старая индианка шла с поднятой головой, не показывая страха. Харрингтон стоял на помосте: — Эта женщина предала форт! Помогала пленнице скрываться! За предательство — смерть! Палач набросил петлю на шею Тихой Воды. Индианка посмотрела на палатку, где держали Веронику. Улыбнулась — печально, но тепло. Держись, дочь моя. Черный Ястреб придет. Барабанная дробь. Люк под ногами открылся. Тихая Вода упала, и веревка натянулась с хрустом. В палатке Вероника закричала — долго, отчаянно, полно боли и ненависти. И где-то далеко, в лесу, Черный Ястреб почувствовал ледяную руку сжавшую сердце. Вероника. Что-то случилось с Вероникой. — Выступаем, — сказал он Могучему Клыку. — Немедленно. Нет времени ждать. — Но... — НЕМЕДЛЕННО! Армия индейцев — сто пятьдесят два воина — двинулась к форту. Последняя битва началась.