Глава 50

— Я могу только догадываться, — качаю я головой. — Но одно я знаю точно: та опасность, о которой я вам говорила, — она более чем реальна. Я была там, Кром. В том капище, о котором вы мне рассказали.

От одного воспоминания о мертвой земле и черном алтаре у меня по коже бегут мурашки.

— И то, что я там видели… это жутко. Сектанты пытались провести какой-то ритуал, но у них что-то не вышло. Но уже очень скоро они попробуют снова! И если их не остановить, если мы вместо этого будем заняты междоусобными склоками и поисками неугодных, мы все здесь погибнем. И ваши люди, и люди графа. Все.

Я смотрю на него, вкладывая в свой взгляд всю свою убежденность, всю свою веру. Но он лишь качает головой.

Его лицо снова становится упрямым и непроницаемым.

— Я уже говорил тебе, пташка, — его голос звучит ровно, почти скучающе. — Я могу защитить своих людей. Что до остальных… это их проблемы.

Я смотрю на него, на его упрямое, непробиваемое лицо, и мое терпение лопается. Весь страх, вся усталость, вся несправедливость этого дня — все это взрывается во мне одной горячей, яростной волной.

— Вам самому это не надоело? — выплевываю я, и мой голос срывается от ярости.

Он удивленно вскидывает брови.

— Что, пташка?

— Я спрашиваю, вам не надоело? — повторяю я, делая шаг к нему. — Не надоело притворяться тем, кем вы не являетесь?

Я смотрю ему прямо в глаза, и в моем голосе звенит вся моя ярость и все мое разочарование. Я намеренно бью по его гордости, пытаясь достучаться хоть до чего-то живого под этой шкурой дикаря.

— Я знаю, кто вы, Кром. Вы были королевским егерем! Лучшим из лучших! А кем вы стали? Главарем шайки бандитов, сосланным в эту богом забытую крепость.

Я вижу, как он вспыхивает, как кровь приливает к его обветренному лицу.

Мои слова попали в цель.

— И самое ужасное, — продолжаю я, уже не в силах остановиться, — вам, кажется, это нравится! Вас устраивает, что вас вышвырнули сюда, как мусор!

Я обвожу рукой его лагерь — эти убогие хижины, эти костры, этих людей в грязных шкурах.

— Вам действительно нравится жить здесь? В окружении убийц и насильников? В этом царстве беззакония и лжи? Да, вы охотник, у вас есть ваш лес, то, что вам дорого. Но все остальное? Неужели вас устраивает то, что вы до конца своих дней будете гнить в этой дыре? Неужели вы даже не хотите хоть что-то изменить?

— Изменить?! — рычит он, и его голос срывается от ярости. Он так зол, что, кажется, сейчас меня ударит. — О каком изменении ты говоришь, женщина?! Ты что, не заметила?! Мы заперты! Мы все заперты здесь, на этом проклятом клочке земли, отрезанные от всего мира магическим барьером! Навсегда!

Его рык, полный боли и безысходности, эхом разносится по лагерю. И в этой звенящей тишине я вдруг понимаю его.

Я понимаю его гнев, его смирение, его отчаяние.

Понимаю, но принять его позицию я не могу.

— Ну и что?! — вскидываю голову я в ответ. — Ну и что, что заперты?! Это повод опустить руки и превратиться в животных?! то повод махнуть на себя рукой, раз уж вас «вычеркнули из жизни»?!

Я делаю еще один шаг к нему, и теперь уже я наступаю.

— Неужели нельзя, вместо того чтобы грызться друг с другом, попытаться вернуть в эту крепость… привычную жизнь? Сделать ее не тюрьмой, а… а местом, где можно хотя бы жить, не боясь, что тебя прирежут в темном углу?!

Кром смотрит на меня мгновение, а потом его лицо искажает жесткая, злая усмешка. — Привычную жизнь? — рычит он. — Ты что же, пташка, перепутала это место с курортом?

Я в отчаянии всплескиваю руками.

— Да хоть горшком назовите! — уже не выдерживаю я, — Я говорю не об этом! Как же с вами тяжело… Даже Крейг, этот напыщенный индюк и тот все понял! Да, это ужасное место! Но оно ужасно только потому, что никто, — я обвожу взглядом не только его, но и собравшихся вокруг охотников, — ни в крепости, ни за ее пределами, не делает ровным счетом ничего, чтобы это изменить! Вы просто смирились с тем, что вас назвали преступниками, и вжились в эту роль! Точно так же, как те, кто послал вас сюда смирился с тем, что вычеркнули вас из жизни!

Я смотрю на него, и во мне кипит обида за всех них, за саму себя.

— Один граф пытался создать здесь хоть какое-то подобие порядка! Да, он делал это исключительно силой, его методы сомнительны, но даже так лучше, чем забить на все как вы! Но теперь граф без сознания и все повисло на волоске!

Кром молчит.

Просто смотрит на меня, и в его глазах гаснет усмешка, уступая место чему-то темному, тяжелому. Он медленно подходит ко мне.

Я не отступаю. Я выдерживаю его грозный взгляд и продолжаю:

— По всей видимости, во всей Крепости я осталась одна, кто пытается хоть что-то сделать. Бегаю тут, как угорелая, пытаясь предотвратить катастрофу! А какой в этом смысл, если всем остальным плевать?! Если вы предпочитаете не замечать, что творится вокруг и надеяться, что вас все плохое обойдет стороной! Нет, не обойдет!

Кром делает еще шаг, подходя совсем вплотную.

Я чувствую исходящий от него жар, дикий, животный запах меха и пота. Одним резким движением его рука обвивает мою талию, а вторая упирается в ствол дерева за моей спиной.

Он впечатывает меня в грубую кору, и я снова оказываюсь в ловушке.

Его огромное, горячее тело прижимает меня так, что я чувствую каждый его напряженный мускул.

Я вижу, как Тир за моей спиной напрягается, делая шаг вперед, готовый ради меня даже полезть в драку с Кромом, но я резко вскидываю руку, останавливая его.

«Не надо. Я сама».

Кром наклоняется. Я вижу каждую морщинку в уголках его глаз, каждую щетинку на его небритых скулах.

Его дыхание, пахнущее дымом, обжигает мне щеку.

— Твои слова, пташка… — шипит он, и его голос — это низкий, вибрирующий рык. — Они бьют, как хлыст. Они будят то, что я давно похоронил. — Он прижимается еще ближе, и я чувствую, как бешено колотится его сердце. Или мое. Теперь даже толком не разобрать. — Ты не представляешь как мне хочется тебе ответить. Как хочется заткнуть тебе рот и выбить из тебя всю эту аристократическую спесь.

Он смотрит мне в глаза, и я тону в его диком, почти безумном взгляде. Я чувствую, как его тело напряжено, как он борется сам с собой.

— Но, демоны подери… ты веришь. Ты действительно веришь во всю эту чушь, которую несешь. Я вижу это.

Он смотрит на меня так, будто пытается заглянуть мне в самую душу.

Я вижу в его глазах восхищение. Искаженное, дикое восхищение. Моей силой, моей решимостью и упрямством.

Он зол, он взбешен, но он и… заинтригован.

Кром отстраняется на долю дюйма, и его голос падает до хриплого, почти интимного шепота.

— И что же ты предлагаешь, а, пташка? — наконец, выдыхает он, — Что ты предлагаешь делать со всем этим?