Глава 51

Я смотрю в его горящие, дикие глаза, чувствуя, как его тело прижимает меня к грубой коре дерева.

Его вопрос — это не капитуляция, нет. Это вызов.

Он ждет, что я скажу. Он проверяет, есть ли за моей дерзостью хоть что-то, кроме пустых слов.

Я делаю вдох, и запах его тела — дым, кожа и мускус — ударяет в голову, мешая сосредоточиться. Но я заставляю себя.

— Я предлагаю вам перестать играть в гордого одиночку и объединить усилия, — говорю я, стараясь сохранять голос, несмотря на его обжигающую близость. — Хватит делить эту крепость на «своих» и «чужих». У нас общий враг.

Я упираюсь ладонями в его мощную грудь, не пытаясь оттолкнуть, а скорее, создавая барьер.

— Помогите мне. Помогите навести здесь порядок, пока все не полетело к чертям. Начнем с главного — найдем сектантов, которые хотят всех нас уничтожить. Найдем предателей, которые напали на графа. Люди Версена, может, и профессиональные вояки, но им не хватает одного, — я заглядываю ему в глаза, — им не хватает ваших навыков, вашего чутья. Очень может быть только вместе у вас получится найти виновных.

Он на мгновение задумывается, и его хватка на моей талии чуть ослабевает.

Я почти вижу, как в его голове борются гордость и здравый смысл. Но потом его лицо снова мрачнеет.

— Все это хорошо звучит, пташка, — рычит он, — но есть одна проблема. Я не собираюсь иметь ничего общего с этим лжецом Версеном. Ни с ним, ни с его псами.

Вот оно. Снова. Эта их вражда. Эта стена, о которую я бьюсь уже второй день.

— Да что он вам такого сделал?! — срываюсь я. — Что такого могло произойти между вами, что вы готовы поставить на кон жизни своих людей, лишь бы не иметь с ним дела?!

Он темнеет лицом, и его хватка на моей талии становится почти болезненной.

— Тебе-то какое дело, пташка? Зачем тебе это знать?

— Потому что мне не все равно! — выкрикиваю я, упираясь ладонями в его могучую грудь. — Потому что я хочу понять, что движет вами! Что движет им! Как я могу навести порядок в этом хаосе, если я не понимаю причин этого вечного конфликта?!

Я смотрю на него в упор, не отводя взгляда. Он смотрит на меня долго… так долго, что у меня начинает кружиться голова.

Он колеблется и я это вижу.

Наконец, он медленно, очень медленно, отводит взгляд. Его глаза скользят по лицу Тира, который все еще стоит в нескольких шагах, напряженный, как струна.

Кром снова смотрит на меня, и его голос звучит глухо.

— Ты действительно хочешь это знать?

Я молча киваю.

— Тир, — говорю я, не оборачиваясь. — Оставь нас.

Я чувствую, как глыба за моей спиной напрягается.

Он не хочет уходить.

Не хочет оставлять меня одну с этим дикарем.

— Пожалуйста, — добавляю я мягче, но не менее твердо. — Все в порядке. Иди.

Я слышу, как он недовольно сопит, но потом раздаются тяжелые, удаляющиеся шаги.

Кром отпускает меня, и я, наконец, могу вздохнуть полной грудью, хотя воздух вокруг него кажется плотным и наэлектризованным.

Кром прислоняется к тому же дереву, скрещивает руки на груди, его лицо становится мрачным.

— Мы с Версеном попали в эту дыру почти одновременно, — начинает он, и его голос звучит глухо, совсем не так, как обычно. — С разницей в пару недель. И мы оба… — он криво усмехается, — горели теми же амбициями, что и ты сейчас, пташка.

Я замираю. Той же идеей? Кром и Версен? Хотел построить здесь… цивилизацию?

— Мы думали, что сможем сделать это место… — он кривится, подбирая слово, — пригодным для жизни.

Я в шоке. Я-то думала, что это моя «прогрессивная» идея, озарившая эту темную дыру. А они… они уже пытались. Еще интереснее что же пошло не так.

— Мы договорились. Мои люди, охотники, добывают еду, меха, шкуры. Люди Версена поддерживают порядок, создают оружие, стрелы, обрабатывают то, что мы приносим. Все шло в общие склады. А твой Версен… он отвечал за распределение.

Он замолкает, и я вижу, как ходят желваки на его скулах.

— Сначала все шло неплохо. Мы отстроили часть крепости, мы наладили быт. Мы охотились, тащили в цитадель добычу. Он отладил производство и все работало. А потом… случилась беда. Жестокая зима, принесла с собой неистовую метель. Снег отрезал нас от леса. В лагере вспыхнула лихорадка. У нас не хватало еды.

Кром сжимает кулаки так, что суставы белеют.

— Я пошел к Версену и потребовал отдать нашу долю. То, что мы добыли своим потом и кровью.

— И что? — шепчу я, боясь дышать.

— Он мне отказал, — выплевывает Кром, и в его голосе столько застарелой, ядовитой ненависти, что я невольно отшатываюсь. — Сказал, что склады пусты. Что припасов нет. Что нужно экономить. Естественно, я не поверил в это! Я со своими людьми прорвался к складу и увидел…. что они действительно были пусты. Все, что мы таскали туда месяцами. Все шкуры, все мясо, меха — все исчезло. Он обокрал нас. Нагло, цинично. И он не раздал это. Он это украл. Потому что никто этих припасов больше не видел.

Я стою, как громом пораженная.

В голове не укладывается. Версен? Тот самый граф, который читал мне лекцию о том, что «каждый кусок хлеба добывается трудом и кровью»? Тот, который посоветовал отправить Рэйка к сестре Серафиме?

Это как-то совсем не вяжется с тем, что рассказал Кром.

— С тех пор, — он поворачивается ко мне, и в его глазах горит ледяное презрение, — я не имею с ним никаких дел. Только торг. Мы приносим добычу — он платит полную цену. И я никогда больше не поверю ни единому его слову.

Я молчу.

Я смотрю в его горящие, полные боли и ненависти глаза.

Я верю в его правду. Я верю, что он чувствует себя преданным, обворованным, униженным. Его эмоции — они настоящие.

Но… поверить в то, что Версен способен на такую низость, я тоже не могу.

Так же, как и с обвинением Грейсона, что-то здесь не сходится. Что-то отчаянно не клеится в этой истории. Я чувствую, что в этом уравнении не хватает какой-то очень важной переменной.

— А как… — я подбираю слова, стараясь говорить как можно спокойнее, — как он сам объяснил исчезновение припасов? Он же должен был что-то сказать?

— Сказал! — рычит Кром, и его снова захлестывает волна гнева. — Наврал, не моргнув глазом! Заявил, что обменял все наши запасы… на побег. Будто он выторговал свободу для одного из своих приближенных.

Он презрительно сплевывает на землю.

— Но это все ложь! Мои люди все проверили — никто не покидал эту дыру. Да и даже если бы и так… — его голос падает до угрожающего шепота, — какое право он имел решать это в одиночку? Припасы не принадлежали ему одному!

В этом он прав.

Даже если версия Версена правдива, это было… не совсем честно по отношению к остальным.

Я с тяжелым сердцем киваю, хотя внутренний голос все еще шепчет мне, что здесь что-то не так. Но я решаю отложить это.

Я обязательно найду способ выяснить правду у самого Версена, чего бы мне это ни стоило. Но все это потом.

— Кром, — говорю я, снова встречаясь с ним взглядом. — Вы правы. Он поступил… несправедливо. Но сейчас в крепости командует не он. А я. И о помощи вас прошу тоже я.

Он смотрит на меня долго, тяжело. Я вижу, как в его голове борются ненависть к графу и… что-то еще. Возможно, любопытство. Возможно, то самое уважение, о котором он говорил.

— И что будет, пташка, — наконец, спрашивает он, — если я соглашусь? Что будет, когда твой граф придет в себя и потребует свою власть обратно?

Я не могу сдержать ответной усмешки. Усталой, но дерзкой.

— Все просто. К тому времени, как это произойдет, мы сделаем все что в наших силах, чтобы исправить все ошибки. Мы добьемся того, чего не смог добиться сам граф. Спасем всех, накажем виновных и тогда уже будет не важно кто управляет крепостью. Потому что это место уже будет другим.

На его суровом лице появляется удивление, которое медленно сменяется… улыбкой. Настоящей, широкой, искренней улыбкой.

Он смеется.

Низким, рокочущим смехом, от которого, кажется, вибрируют деревья.

— Демоны подери, пташка, ты безумна! — выдыхает он, отсмеявшись. Он наклоняется ко мне, и в его глазах пляшут озорные огоньки. — Безумна, упряма и невозможна…

Он резко наклоняется ко мне, и я инстинктивно отшатываюсь. Его губы почти касаются моих, я чувствую его горячее дыхание, но в последнее мгновение я уворачиваюсь, и его поцелуй приходится в пустоту.

— …но мне это нравится.

— Не наглейте, — холодно бросаю я, отталкивая его.

Он отстраняется, но в его глазах все еще пляшут веселые, дикие огоньки.

— Хорошо. Я с тобой, пташка. Посмотрим, какой «порядок» наведут в этой дыре ведьма, управляющая людьми графа и дикарь.

Он протягивает мне свою огромную, мозолистую руку.

Я на мгновение колеблюсь, а потом решительно вкладываю в нее свою ладонь.

Его пальцы сжимают мою руку, как стальные тиски.

Я холодно киваю ему, хотя внутри у меня все ликует.

Я сделала это. Я, черт возьми, сделала это!

Я не просто добилась его признания.

Я заключила перемирие между двумя враждующими лагерями.

Пусть временное. Пусть хрупкое, как лед. Но это — настоящий прорыв.

И что самое главное, теперь у вас есть шанс!

— Итак, — Кром убирает руку, и его лицо снова становится серьезным. — Что ты предлагаешь делать в первую очередь?

— Первым делом, — говорю я, лихорадочно соображая. Хаос в голове постепенно уступает место четкому, как все мои рабочие инструкции, плану. — Нам нужно вернуться в цитадель. Мне надо убедиться, что Роланд справился с паникой и предотвратил вендетту. Потом мы объявим всем о нашем… союзе. А затем мне понадобитесь вы.

Он вскидывает бровь.

— Я хотела бы, чтобы вы осмотрели кабинет графа. Возможно, вы найдете что-то, что пропустила стража.

Он хмурится, явно не в восторге от идеи копаться в вещах Версена, но кивает.

— Ладно, пташка. Веди.

Мы идем к цитадели. Тир молчаливой тенью следует за нами.

Я замечаю, как расступаются люди во внешнем дворе, когда видят меня, идущую рядом с Кромом. На их лицах — чистое, незамутненное изумление.

Кажется, визит Крома в цитадель — событие еще более невероятное, чем мое назначение.

У входа в главный зал нас встречает Роланд. Увидев Крома, он на мгновение замирает и его рука инстинктивно ложится на эфес меча.

— Кром? Какого демона ты здесь делаешь?

— Он со мной, Роланд, — быстро говорю я. — Объясню позже. Как обстановка? Что насчет признания Грэйсона?

Роланд хмурится, и его лицо становится мрачным, как грозовая туча.

— Панику удалось погасить, — говорит он глухо. — Новость не ушла далеко. И в этом хорошая новость.

— То есть, есть и плохая? — спрашиваю я, и мое сердце сжимается от дурного предчувствия.

Роланд смотрит на меня, потом на Крома, потом снова на меня.

— Именно, леди. И я уверен, что вам она очень сильно не понравится.