Глава 13. Шэнь Улан

Подобало ли мне ликовать и возносить хвалу небесам, зажигая благовония в родовом храме? Ведь всё свершилось так, как я не смела и мечтать в самые смелые свои ночи. Всего за один месяц луна сменилась дважды, а мир мой перевернулся с ног на голову.

Мой обидчик, убийца и подлый предатель Шэнь Куон недолго томился в сырых застенках судебной палаты. Не вынеся бремени позора, что тяжким камнем легло на его род, он выбрал уйти из жизни, опередив приговор судей.

Он и пришел в этот мир словно ядовитая многоножка, чтобы сеять раздор, потому и ушел гнусным самоубийцей, приняв яд из рук подкупленной стражи.

Матушка же, моя дорогая Хэ Лисин, не просто выздоровела – она расцвела, словно пион после долгой засухи. Взяв бразды правления поместьем в свои руки, она с легкостью восточного шелкопряда стала распутывать клубок запущенных дел. Мы не могли позволить себе перестроить обветшалые покои, но под её началом слуги вновь засуетились с подобострастной почтительностью. Здоровый румянец вернулся на её щеки, а волосы, уложенные в простую, но элегантную прическу и умащенные маслом камфорного дерева, вновь обрели гладкость и глянцевитый блеск благородной госпожи, смыв с себя тень затворничества в глухой деревушке.

Но даже в этой новой жизни, сладкой, как рисовое вино, находилась своя горечь. Три заботы, словно три назойливые мухи, отравляли мой покой.

Первой была холодная стена, возведенная Шэнь Мэнцзы. Он не выказывал открытой неприязни — его молчание было куда красноречивее. В одной из редких и тягостных бесед он сквозь зубы согласился, что отец опозорил клан Шэнь, но после словно захлопнул нефритовую заслонку в своей душе. Он избегал общих трапез, а его взгляд, устремленный куда-то поверх моей головы, был холоднее зимнего ветра. Мои попытки доказать, что я всё ещё вижу в нем брата, что его неловкий флирт под воздействием хмеля я давно простила, разбивались о каменную маску его скорби. Он оплакивал отца, и я в тишине своей опочивальни молилась предкам, чтобы он однажды смог простить и меня.

Клан наш и без того мал и слаб, словно хилый росток после урагана. От великой ветви Шэнь почти ничего не осталось, а побочные родственники смотрели на меня, выскочку из глуши, с высокомерным презрением, отказывая в признании.

Но самой тёмной тучей на моём небе было зловещее, гробовое молчание Яо Вэймина.

С той роковой встречи, когда моя маска была сорвана, мы не виделись. Ни единого послания, ни намёка на его присутствие. Если его шпионы и следили за мной, то делали это с искусством великих воителей.

Я помнила его последний взгляд, брошенный мне тогда — взгляд, от которого кровь в жилах стыла и превращалась в лёд. В нём не осталось и тени того странного любопытства, что я ловила в нём раньше. Казалось, генерал Яо Вэймин вновь стал тем самым непримиримым врагом с окровавленного поля у врат Запретного города — железным мужем, для которого я была лишь вероломной демоницей, заслуживающей лишь клинка. И эта тишина перед бурей пугала куда больше любых открытых угроз.

Тяжесть моих мыслей немного развеялась в тот день, когда ко мне пожаловал Чен Юфей. Он появился на пороге без лишнего предупреждения, как это часто делал в детстве, с дорогой коробкой из красного сандала под мышкой и своей неизменной ухмылкой.

— Принес тебе отличный чай и надежду на то, что ты наконец перестанешь хмурить брови, как старая ученая сова, — объявил он, бесцеремонно усаживаясь на циновку напротив меня.

Я велела верной Лю Цяо приготовить чайник и с благодарностью приняла его дар. Вскоре между нами на низком столике уже стояла доска для игры в го, и тишину комнаты нарушал лишь тихий стук черных и белых камней, да шелест пламени в жаровне.

Чен Юфей, как всегда, играл агрессивно и безрассудно, а я старалась выстроить оборону, но мои мысли всё так же витали где-то далеко.

— Твои камни сегодня бродят в потемках, Улан, — заметил он, отхлебывая ароматный чай. — Они ищут путь, которого не видят. Дай угадаю, ты беспокоишься о деньгах?

Я вздохнула, откладывая в сторону белый камень. От Езоу не было смысла скрывать что-либо. Его сеть осведомителей опутала всю столицу, и он знал о положении клана Шэнь больше, чем я сама.

— Меня страшат долги. Они словно гири на ногах у утопающего, Езоу, — призналась я, глядя на узор на доске, а не на него. — Каждый день приносят новые ведомости. Проценты растут, как бамбук после дождя. Я не знаю, с какой стороны подступиться. Восстанавливать поместье, содержать слуг, выплачивать остатки... Матушка старается, но даже её искусства управления не хватает, чтобы закрыть эти бездонные дыры.

Чен Юфей хмыкнул и своим ходом безжалостно отрезал целую группу моих камней.

— Глупости. Все решаемо. Вот, — он достал из складок своего широкого рукава небольшой, но туго набитый кошель из темно-синего шелка и бросил его на край столика с глухим металлическим стуком. — Бери. Это лишь малая часть. Хватит, чтобы перекрыть глотки самым назойливым и дать тебе время передохнуть.

Я посмотрела на кошель, как на ядовитую змею. Нет, я была бесконечно благодарна Чен Юфею, но именно это и останавливало меня.

— Нет, Езоу, — я мягко, но твердо отодвинула кошель обратно к нему. — Ты и так сделал для меня больше, чем кто-либо. Ты мой самый верный друг, моя опора. Если я позволю золоту перетечь между нами, оно оставит на нашей дружбе несмываемое пятно ржавчины. Оно изменит всё. Я не хочу, чтобы между нами встал долг.

Я заметила, как дрогнула его улыбка, как он надел маску и справился с обуревавшими его эмоциями.

Он всё понимал. Он всегда всё понимал. Он знал, что я вижу его преданность, его чувства, которые простирались куда дальше простой дружбы. И он знал, что я не могу ответить ему тем же.

Мое сердце было холодным осколком, зажатым в кулаке судьбы, и ему не было в нем места. И потому я хотя бы не оскверню то, что между нами, звоном монет.

Чен Юфей задержал взгляд на моем лице, а затем с театральным вздохом убрал подношение обратно.

— Упрямая, как и всегда. Что же, твоя гордость мне знакома. Но проблема уже отчасти решена без твоего ведома.

Я подняла на него рассеянный взгляд.

— Что ты имеешь в виду?

— Я пытался выкупить твои долги, — признался он, перебирая камни. — Хотел сделать это тайно, чтобы ты не противилась. Но я опоздал. Кто-то меня опередил. Причем кто-то очень влиятельный и состоятельный. Все твои долговые расписки, все обязательства клана Шэнь были скуплены одним человеком. Аккуратно, тихо, не привлекая внимания. Мои люди не смогли выйти на след. Это сделано чисто, профессионально. Ни пылинки не подняли. А главное — все владельцы долгов побоялись называть мне имя.

Ледяная дрожь пробежала по моей спине, и я перестала дышать.

— Кто? — прошептала я.

Сколько еще в столице у меня недоброжелателей? Семейство Ван активно распускает сплетни, все благородные девицы превратились в лающих собак, обиженных за то, что с ними соревновалась обычная служанка. А теперь это...

Чен Юфей посмотрел на меня прямо, и в его глазах исчезла вся привычная насмешливость.

— Вся столица шепчется, что генерал Яо Вэймин взял твой клан под свое крыло. Надзирает за тобой, как сокол над полем. Если кто и обладает подобным знанием, так это он. Мне жаль, Улан, но если ты хочешь узнать ответ — тебе придется отправиться к нему. Спросить у самого генерала.

Слова Чен Юфея заставили меня задуматься. Но к кому мне еще обратиться? Мать и прислуга видели во мне спасительницу, остальные в доме игнорировали, а родственники не желали меня знать.

Обратиться к Лин Джиа?

Я горько усмехнулась.

Буквально на днях все праздновали свадьбу императора и новой императрицы. Меня не пригласили, это было очевидно, ведь клан Шэнь сильно испортил свою репутацию, но мне было известно, что Лин Джиа яростно отстаивала мое честное имя в обществе.

Нет, я не стану доставлять ей новых проблем. К тому же у нее появились свои. Она несколько дней живет во дворце, наверняка уже борется со вдовствующей императрицей за влияние. Джан Айчжу не так легко устранить, как Шэнь Куона и кого бы то ни было. Старая тигрица никогда не сдается.

Решение прийти к Яо Веймину далось мне нелегко. Всю ночь я ворочалась в постели, прикидывая все возможные последствия этого визита. Но долги висели над моим кланом тяжелым грузом, и неизвестность терзала куда сильнее, чем перспектива встречи с ним.

На следующее утро, облачившись в самое простое, но достойное платье, взяв с собой перепуганную Лю Цяо в качестве сопровождающей, я велела закладывать повозку.

Поместье генерала Яо оказалось на удивление аскетичным. Высокие стены, лишенные вычурной резьбы, строгие ворота, охраняемые молчаливыми, но зоркими стражниками. Ни позолоты, ни пестрых украшений. Когда меня провели внутрь, я замерла, ожидая увидеть роскошь, подобающую его статусу, но вместо этого меня встретила сдержанная, почти суровая эстетика.

Дворы были вымощены простым серым камнем, по краям росли стройные, голые пока деревца, потому что их совсем недавно посадили. В воздухе пахло свежеструганным деревом и едва уловимым ароматом полыни — ничего от удушающей сладости благовоний, что я так любила в своей прошлой жизни. Всё здесь дышало дисциплиной, порядком и холодной, железной волей хозяина.

Меня провели в небольшой приемный зал. Обстановка была простой: низкий столик из темного дерева, несколько циновок на полу, в углу тлели угли в бронзовой жаровне. На стене висел один-единственный свиток с иероглифами, выведенными резкой, уверенной рукой: «Победа». И всё. Никаких излишеств.

Я села в положенную позу, Лю Цяо робко устроилась позади меня. И началось томительное ожидание.

Минуты растягивались в часы. Слуга почтительно зажег первую палочку сандаловых благовоний в скромной подставке. Я наблюдала, как тонкая струйка дыма поднимается к потолку, растворяясь в воздухе. Палочка догорела и погасла. Затем вторую. И третью. Запах сандала, обычно умиротворяющий, теперь казался мне удушающим.

Он, Яо, выжидал. Давал мне понять мое место — место просительницы, которая должна смиренно ждать у ворот могущественного человека.

Наконец, за спиной послышались твердые, мерные шаги. В проеме двери возникла высокая, знакомая фигура в темно-сером ханьфу.

Я поднялась, чтобы совершить формальный поклон, как полагалось. Яо Вэймин медленно прошел к столику и сел напротив, его оценивающий взгляд скользнул по мне, и он тут же перешел на сжимающуюся от страха Лю Цяо.

— Госпожа Шэнь оказала мне высокую честь своим визитом, — произнес он, скорее обращаясь к ней, чем ко мне. — И даже взяла с собой… свою горничную. Опасалась, что в моем доме вам будет не с кем поговорить?

Его насмешка была тонкой. Он прекрасно знал, кто скрывался за личиной служанки, и играл в эту унизительную для меня игру.

— Генерал оказал моему роду куда более весомую честь, — парировала я, заставляя себя говорить ровно. — Я пришла, чтобы разрешить один вопрос, не дававший мне покоя. Мои долги… мне сказали, что они были скуплены одним человеком. Я желаю знать, кому я теперь обязана. Не сомневаюсь, что вы осведомлены.

Он медленно поднял на меня взгляд. В его глазах не было ни тени тепла, сплошное надменное презрение. Он вздохнул, а после коротко отрезал:

— Мне, — выпалил он, отбрасывая приличия и обращаясь ко мне вольно, будто мы родственники или любовники. — Все твои обязательства теперь принадлежат мне. Каждый лян, каждое зернышко риса.

Его грубость была чересчур нарочитой. Я догадалась, чего он пытается добиться. Он хотел меня смутить, заставить съежиться. Но вместо стыда и страха во мне закипела ярость.

Я кипела от злости. Этот вояка, предатель, человек, нарушивший в прошлой жизни свое слово, и он смеет меня презирать?

Неимоверных усилий мне стоило не пуститься в скандальную ругань, но я все же позволила одну «шпильку» в его адрес:

— Понятно.Тогда позвольте спросить, генерал, — мои слова прозвучали ядовито и четко, — ваша любезность и готовность прийти на помощь распространяются исключительно на служанок? Или у вас есть и другие причины скупать долги обанкротившихся кланов?

— Желание восстановить справедливость подойдет, как ответ? — ответил Яо, скрещивая свой взгляд с моим. — Не надумывайте лишнее, госпожа Шэнь. В образе служанки, — он обратил свой взор на Лю Цяо, и моя верная горничная покрылась красными, стыдливыми пятнами с головы до ног, — вы были мне любопытны, не более. Пожалуй, я вас даже жалел, но теперь...

Его тон резал слух, как скрежет железа по камню. Внутри меня всё сжалось в тугой, болезненный узел. У меня складывалось впечатление, что генерал меня буквально возненавидел.

Но за что? По какой причине ученые, могущественные мужи так презирают женщин, выбивших свою правду? Где я оступилась? Где я поступила подло? Наоборот, я в каждом случае очень старалась, чтобы мои поступки не задели случайных свидетелей.

Проклятый Ли Бо! Чиновник, так рьяно рвавшийся к верхам власти и мечтающий вытащить на свет грехи Шэнь Куона, сделал это в самый неподходящий момент. Будь его донос чуть позже, я бы успела всё обустроить, назваться настоящим именем перед императором, вызвать к себе сочувствие, показать, что я жертва обстоятельств, а не хитрая интриганка.

Даже добродушный Юншэн, в голове которого порхают сплошные бабочки, заимел на меня зуб. Он простил мое вранье лишь из любви к Лин Джиа, а я рассчитывала на другой исход.

Небеса, да я бы и здесь не стояла, не перед этим человеком, не чувствовала бы на себе его ледяной, уничижительный взгляд. Но получилось так, что я опять сама сделала из него врага, и дорого за это поплачусь, потому что нет более мстительного мужчины, чем обманутый.

— Каковы же ваши условия, генерал? — спросила я, и мой голос прозвучал чуть тише, чем я хотела. — Под какой процент вы готовы предоставить отсрочку?

Он помолчал, наслаждаясь моими страданиями. Его пальцы медленно прошлись по гладкой поверхности столика.

— Условия? — наконец произнес Яо Веймин, и в его голосе зазвучала опасная, хищная мягкость. — Шэнь Улан, я сейчас держу в руках не только твои долги. Я держу весь твой ничтожный род. По одному моему слову его не станет. Земли отойдут казне, слуг распродадут, а тебя… тебя выдадут замуж за какого-нибудь старого чиновника на окраине империи, где о вероломном семействе Шэнь скоро забудут, как о дурном сне. Ты ненавидишь Шэнь Куона? Ты считаешь его подлецом? Признай, в погоне за своей местью ты ничуть не ушла от него.

Гнев, жгучий и стремительный, ударил мне в голову. Он посмел сравнить меня с дядей?!

— Вы… — вспылила я.

— Ты — обманщица, — перебил он, — ты ради своей выгоды подставила не только Ван Чаосин и Шэнь Куона. Ты втянула в свои игры и судью, и всю судебную палату. Ты могла просто прийти ко мне. Мы много раз оказывались наедине, и я бы выслушал, но ты предпочла лгать и интриговать.

— Прийти к вам? — вырвалось у меня с горьким, нервным смешком. — С какой стати? С просьбой помочь дочери убитого чиновника, у которой нет ни могущественных покровителей, ни состояния? Вы бы подали мне милостыню у ворот, генерал, не более. У меня не было заступников. Только я сама.

Он встал, и его высокая фигура заслонила свет от окна, бросив на меня тень. Он подошел вплотную. От него пахло холодным металлом, полынью и сандалом от проклятых, набивших оскомину благовоний.

— Хочешь получить отсрочку? Хочешь, чтобы я не требовал процентов? — пока он говорил, я тоже встала, чтобы не выглядеть порабощенной. — Сделай кое-что для меня. Сейчас.

Я замерла, предчувствуя недоброе.

— Что? — прошептала одними губами.

— Поцелуй меня, — четко и лаконично попросил генерал. — Так поступают женщины из цветочных домой в империи Цянь, когда им что-то требуется. Здесь и сейчас. И твой долг получит отсрочку. За год он не возрастёт ни на лян.

У меня воздух застыл в легких. На мгновение показалось, что я ослышалась. Он упомянул падших женщин при благородной госпоже, решил сравнять меня с ними... Унизить. Купить, как вещь.

Но дорогую вещь.

Непрошенный стыд охватил всё тело, я застыла, не зная, что делать.

Броситься в драку? Развернуться и уйти? Но тогда мой клан погиб. Моя гордость, остро отточенное лезвие, которым я так дорожила, сдавила мне горло. Просто так раскидываться своими поцелуями — удел падших женщин с улиц веселых кварталов. Но где была моя гордость сейчас, когда речь шла о выживании? Прагматизм, вбитый в меня годами борьбы, холодной волной накрыл гнев, а после расчет.

Год без процентов…

Это была не просто уступка, это был шанс, здорово приправленный моими страданиями.

В прошлом, до того как умерла, я стала императрицей, пользуясь различными средствами. Но ни один мужчина так и не получил меня, хотя желающих было немало. Всегда хватало хитрости и тёмных сил, что мне покорились. Но против генерала они мне не помогут, откуда-то я это знала.

Я закрыла глаза на мгновение, сжимая пальцы в кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Хорошо, — выдохнула я, и это слово обожгло мне губы, как раскаленное железо. — Только вы обязуетесь сдержать свое слово.

— Я не бросаюсь невыполнимыми обещаниями, — промолвил Яо Веймин, скрестив руки на груди.

Лишь небесам известно, как я не желала ему подчиняться, но здравый смысл во мне побеждал. Да, Яо Веймин соврал лишь однажды, но в тот момент он слишком хотел меня уничтожить.

Я поднялась на цыпочки, чувствуя, как горит лицо. Сердце бешено колотилось, не от желания, а от стыда и ярости. Я быстро, почти не касаясь, прикоснулась губами к его губам, холодным и неподатливым. Мимолетное, ничего не значащее прикосновение. Поцелуй невинности, не более.

Я уже хотела отстраниться, но его рука молнией обвила мой затылок, не давая отступить. В его глазах вспыхнул тот самый огонь, что я видела в миг нашей смерти — дикий, всепоглощающий и пугающий.

— Это нельзя назвать поцелуем, госпожа Шэнь, — прошептал он прямо в мои губы. — Вам стоит знать, как это делается. Я покажу.

Где-то позади пискнула Лю Цяо, но быстро накрыла свой рот ладонью.

И его губы накрыли мои с такой властной силой, что у меня перехватило дыхание. Это не было нежностью. Это было завоеванием, ровно таким же, как захват столицы. Не чувственное и нежное, а яростное и сильное. Его вторая рука обвила мою талию, прижимая к себе так крепко, что я чувствовала каждую складку его одежды, каждую мышцу на его теле. Я попыталась вырваться, оттолкнуть его, но его хватка была железной. Во рту у меня был вкус его гнева, его власти и невысказанных претензий. Мир сузился до этого жгучего, постыдного соприкосновения.

Он отпустил меня так же внезапно, как и схватил. Воздух снова хлынул в легкие, холодный и обжигающий. Я отшатнулась, едва сохраняя равновесие. Губы пылали, будто обожженные крапивой, а по телу бежали предательские мурашки. Я не смотрела на него, не могла вынести его торжествующего или, что хуже, насмешливого взгляда.

— Год, — его голос прозвучал низко и глухо, будто доносился из-под земли. — Без процентов. Слово генерала нерушимо. Теперь вы можете идти, госпожа Шэнь. У вас много дел.

В его тоне сквозила такая откровенная издевка, что я едва не набросилась на него с кулаками. Но вместо этого я, не сказав больше ни слова, резко развернулась и вышла из зала, не оглядываясь, чувствуя на спине его горящий взгляд. За мной засеменила ошарашенная Лю Цяо.

Мы обе забрались в повозку, я едва ли не кричала, чтобы нас увезли из проклятого поместья.

Повозка тронулась, и лишь когда ворота дрма генерала скрылись из виду, я позволила себе выдохнуть и прислониться к деревянной стенке, чувствуя, как дрожь пробирается по всему телу.

— Госпожа, вы… вы в порядке? — робко прошептала Лю Цяо, глаза ее были круглыми от страха. — Он… он вас не оскорбил?

Я горько усмехнулась, вытирая тыльной стороной ладони все еще горевшие губы.

— Оскорбил? Нет, Лю Цяо. На ублюдка не обижаются. С какого перепугу?

Моя горничная заморгала, совершенно сбитая с толку.

— Ублюдка? Но… но он же генерал Яо, герой империи… Как он может быть…

Я закрыла глаза, чувствуя, как старая ненависть и новое, щемящее чувство смешиваются в странное варево. Я настолько возненавидела генерала, что мне захотелось поделиться его позорной тайной.

— Официально — он сын сестры предыдущего императора, принцессы Хаоджу и прославленного генерала Яо Хэси, — пояснила я, устало откидываясь на стенку повозки. — Но ребенок появился на свет на седьмом месяце, слишком уж крупным и здоровым для недоноска. Столица тогда судачила, будто его настоящий отец — какой-то придворный чиновник, с которым принцесса крутила роман, пока ее муж усмирял восстание на границе. Возможно, с иностранцем, ты же видела цвет его глаз, — прижала я палец ко рту и подмигнула Лю Цяо. — Слухи жестоки, они могут поколебать его место. И он ненавидит весь свет за это. Его благородство — это щит, под которым скрывается злость всеми отвергнутого бастарда. Вот и весь его секрет. Такой человек не может оскорбить меня, но вызвать желание мести способен.

Не стала объяснять, что когда-то верный евнух по моей просьбе вытащил правду из уст слуг, воспитывающих Яо Веймина с рождения. Тогда я все же была императрицей, а генерал Яо поднял против меня восстание. Сейчас он поступил подло и унизил меня до падшей женщины, только вот его поступок не стоил, чтобы я начала трепаться направо и налево о его происхождении. Но Лю Цяо можно доверять. Она наивна, но не болтлива.

Лю Цяо ахнула, осознавая вес этой тайны. Наверное, и не поверила. Мы доехали до дома в тяжелом молчании. Но едва мы переступили порог, как нас встретила сияющая матушка.

Хэ Лисин стояла на пороге, указывая на изящный ларец из красного дерева. Я спустилась по ступенькам, чтобы ее поприветствовать.

— Матушка, я так рада видеть вас, вы не устали в домашних делах?

— Мой цветочек, — обняла меня родительница, — разве мне позволено жаловаться, когда ты вернула мое место? Лучше посмотри, чем одарил нас император.

Я скептично усмехнулась, уставившись на подношение. Медленно прочитала указ, где меня и мать благодарили за верную службу.

Вряд ли это инициатива Юншэна, того обидел обман, но он был слишком влюблен в Лин Джиа. Бросив взгляд на содержимое, я невольно опустила туда руку, под возглас матери.

— Золотые ляны, целый сундук.Теперь мы сможем починить восточный флигель и купить новых слуг! — восторженно верещала моя мать.

Она уже строила планы, ее глаза сияли надеждой, которую я давно в них не видела. Но я резко покачала головой.

— Нет, матушка. Ничего чинить и никого покупать мы не будем.

Хэ Лисин смотрела на меня в полном недоумении.

— Но… дочь, мы так нуждаемся!

Я и сама с трудом положила ладонь на прохладную деревянную крышку.

— Мы в долгах, а нашу семью не зовут на празднования в общество. Прости, матушка, но мы вложим их в дело, которое принесет нам независимость, а не временное облегчение.

Я повернулась к матери, и в моих глазах она, должно быть, увидела ту самую непоколебимую решимость, что свела в могилу Шэнь Куона.

— Доверься мне. Я знаю, что делаю.