Глава 15. Шэнь Улан

Сундук с императорским золотом стоял в углу моего кабинета, словно насмешка. Его лакированная поверхность отсвечивала тусклым блеском в свете единственной масляной лампы, что горела на моем столе.

Я откинула последнюю деревянную дощечку с отчетами управляющего, и у меня невольно вырвался тяжелый, почти стонущий вздох. Цифры плясали перед глазами, складываясь в умопомрачительную сумму долгов, которые тяжким камнем висели на шее возрождающегося клана Шэнь.

Императорский дар был щедр, но он был каплей в море этих обязательств. Золотые ляны, такие тяжелые и звонкие, уйдут как вода сквозь пальцы: на выплаты кредиторам, на ремонт обветшавшего поместья, на жалование слугам, которых нельзя было отпустить, дабы не показать слабость, на подарки старейшинам побочных ветвей, чье расположение нужно было заслужить вновь. И над всем этим, самым тяжким грузом, висел самый страшный, самый унизительный долг. Тот, что принадлежал Яо Вэймину.

Год. Всего год отсрочки, купленный ценой моего унижения. Что он потребует по истечении этого срока?

Он уже доказал, что его благородство — лишь оболочка, под которой скрывается железная, безжалостная воля. Он мог потребовать земли, титул, всё состояние клана. Или нечто большее. Нечто, о чем я боялась помыслить.

Я закрыла глаза, ощущая, как головная боль сдавила виски тугой повязкой. Выплачу слугам жалованье — не отдам долг Яо. Отдам долг Яо — мои слуги поднимут против меня восстание и пожалуются императору, что я не умею их содержать. Даже Шэнь Мэнцзы попросил скромных средств на свое обучение, а денег у меня катастрофически мало. И как я откажу брату? В его положении повинна я.

Воздух в кабинете был спертым и густым от запаха старой бумаги, туши и собственной моей беспомощности. Я была главой клана, но чувствовала себя загнанной в угол крысой.

Именно в этот миг отчаяния из глубин памяти, всплыло воспоминание.

Война...

В моей прошлой жизни, примерно в это же время, вспыхнул конфликт с соседним государством Чжоу. Не большой, не объявленный официально, но жестокий и изматывающий пограничный конфликт из-за спорных плодородных земель у реки Цзинвэй. Империя Цянь тогда проиграла. И проиграла во многом из-за меня.

В прошлой жизни я уже стала императрицей, и меня занимали лишь дворцовые интриги и укрепление личной власти. Я видела в армии угрозу себе, боялась усиления военачальников. Я урезала финансирование, назначала на посты своих преданных, но неопытных фаворитов, саботировала поставки провизии. Я хотела ослабить государственный механизм, чтобы никто не мог оспорить мое место. И в итоге своими руками подготовила почву для унизительного поражения.

Солдаты гибли тысячами не столько от мечей Чжоу, сколько от голода, болезней и бездарного командования.

Теперь же мысль о той войне заставляла мое сердце сжиматься от нового чувства — острой, грызущей вины. Я была частично ответственна за те смерти, за тот позор. И теперь, получив второй шанс, я обязана была всё исправить.

Но как? Броситься к императору с признаниями? Меня сочтут сумасшедшей и упрячут в отдаленный монастырь для умалишенных.

Я бесцельно водила пальцем по кружеву пыли на столе, и взгляд мой упал на шелковый рукав моего ханьфу. Ткань была прекрасна, струилась, переливаясь под светом лампы. Шелк… И тут воспоминание ударило с новой силой.

В прошлой жизни из-за той войны и моей близорукости возник чудовищный дефицит тканей, особенно шелка. Пограничные конфликты перерезали основные торговые пути, а главное — жестокие стычки прошлись по южным провинциям Цянь, где были сосредоточены плантации тутовых деревьев и фермы по разведению шелкопрядов. Посевы были вытоптаны, деревья сожжены, мастера разбежались или погибли.

Шелк, бывший одной из основ нашего экспорта и благосостояния, стал на вес золота. Его не хватало даже для высшей знати, не говоря уже о тех, кто был статусом ниже.

В стране начался кризис, усугубивший и без того тяжелое положение после поражения.

Но я помнила и другое.

Тогда погиб Юншэн, а потом Яо поднял восстание. И он как раз не имел проблем со снабжением.

Он действовал ловко, не пошел на поводу военачальников Чжоу, желающих его подкупить, ведь иначе народ бы его не поддержал. Кто поддержит генерала, якшающегося с врагом?

Он не покупал ничего у Чжоу напрямую. Он использовал маленькое, но стратегически важное княжество Шань. Княжество Шань было крошечным нейтральным государством, зажатым между двумя гигантами. Его правитель, старый лис, мастерски лавировал между нами, сохраняя свой суверенитет. И его земли стали идеальным транзитным пунктом.

Купцы Шань покупали товары у Чжоу и продавали генералу Яо Веймину. Это не нарушение закона, это военная смекалка, хитрость.

Конечно, тогда Яо не волновал шёлк, ему нужно было поддерживать свою армию. Но для меня его хитрость из прошлой жизни — отличный шанс рассчитаться с ним в этой.

« Что же,  — я невольно расплылась в ухмылке, —  Яо, ты многому меня научил» .

Наскоро набросав послание Чен Юфею, — а кому еще доверить такую важную задачу? — дала задание другу свести меня с купцами из Шань, активно торгующими с Чжоу, я представляла заливистый смех Езоу.

Он будет много смеяться и называть меня идиоткой, но он не откажет.

Послание Чен Юфею я доверила слуге, который точно не умел читать, но был расторопным и быстрым. Совсем не ожидала, что Езоу примчится почти сразу.

Я даже не успела отправиться ко сну, когда мне сообщили, что меня во дворе ждет мужчина. Неужели я его настолько изумила? Слава Небесам, что матушка давно забылась праведным сном и не будет утром меня отчитывать за неприличное поведение.

Мы встретились в саду, потому что я посчитала, что беседа при луне, в темных покоях может создать ненужные толки.

Лю Цяо меня сопровождала, но я попросила её ждать на почтительном расстоянии, заметив, что в садовой беседке меня уже ждет высокая фигура в плаще.

— Улан, ты в своем уме? — выпалил Чен Юфей, не поздоровавшись. — Какие купцы из Чжоу? Что за блажь возникла в твоей хорошенькой головке? Ты хочешь окончательно разориться?

Обычно веселый Езоу сейчас был предельно серьезным. В нем проснулось чутье дельца, и он явно вознамерился отговорить меня от бесполезной траты денег.

— Какого ты высокого обо мне мнения, — подмигнула я в тишине сада.

— Ладно, купцы из Чжоу со своим шелком, хотя шелк Цянь куда лучше по качеству, — яростно говорил Чен Юфей, качая головой. — Ты еще и хочешь перекупать его через княжество Шань. Скажи честно, твой план мести состоял в том, чтобы пустить весь клан Шэнь по миру? А что скажет твоя мать? А память отца? Такая у тебя обида? Я недооценил ее глубину и масштаб?

Он перегнул палку в своей праведной речи, но я простила ему обидные слова.

— Езоу, — грозно засопела я, удерживая непрошенные эмоции в себе, — а твои доносчики с границ не приносили никаких вестей? Какие сейчас отношения между империей Цянь и Чжоу?

— О, маленькая лисичка Улан заинтересовалась политикой? — не скрыл он своего удивления. — Довольно напряженные. Их правитель не унимается, желая отобрать у нас плодородные берега Цзинвэй. Они давно бередят его душу.

— А что будет, — я наклонилась к другу чуть ближе, — если нетерпеливый правитель введет свои войска на южные границы? Что прорастает вблизи реки Цзинвэй?

Я намекала на проклятые тутовые деревья. Боги, ведь Чен Юфей единственный, кому под силу свести воедино мои мысли.

В его глазах довольно долго читалось непонимание, но затем блеснуло что-то: искорка, присущая человеку, почувствовавшему скорую прибыль.

— Чжоу уничтожит берега Цзинвэй, шелка не будет... — догадывался он. — А если начнется война, то отношения с Чжоу будут сродни предательству. Улан, ты что, — он «ужасно» восхитился, — с тобой беседовал демон, которому ты продала душу? Это рискованно, но... — он торопливо задышал, — но гениально. Покупать шелк из Чжоу, и перевозить через княжество Шань... Да, это не будет преступлением. В конце концов, всем людям надо что-то есть, — философски заключил он, — беднякам наплевать на распри между государствами.

— Я знала, что тебе можно довериться, — улыбнулась я Чен Юфею, скривившись от упоминания демонических сил, но потом вернула себе серьезное выражение. — Это сложно организовать?

Он присвистнул, и в его глазах загорелся знакомый азартный огонек. Но он тоже мгновенно нахмурился.

— Ладно, с купцами я могу договориться. У меня есть связи в Шане. Но, Улан, купив шелк, его придется сбывать. Взять его в свой дом я не могу, я и так под пристальным вниманием стражи.

— Это вторая просьба, — я грустно вздохнула, осознавая свою зависимость от Езоу, — с которой я хотела бы обратиться. Я поищу пару мест для будущих лавок, деньги на это я отложила, но мне понадобятся работницы и работники. Такие, кто не будет задавать очень много вопросов и постарается сохранить верность. Использовать собственных слуг я не могу, — я развела руками, — кто-то обязательно все донесет побочным ветвям нашего клана. Сам знаешь, пока я не в чести.

— Тебе нужны неболтливые и верные, — кивнул Езоу, а дальше обескуражил меня. — Но таких не бывает.

— Все в этом мире бывает, — не согласилась я, — надо лишь хорошо искать.

Наш разговор завершился на дружеской ноте. Чен Юфей сказал, что может прислать своих людей, чтобы они работали на мое благо, но я привычно отказалась. Я и так в неоплатном долгу перед ним, пусть этот долг распространяется на одну информацию, не более.

Несколько последующих дней растянулись в одну долгую, томительную струну ожидания. Время, обычно летящее стремительно, словно замедлило свой бег, заставляя меня в сотый раз перебирать в уме все риски своего дерзкого предприятия.

Чен Юфей, верный своему слову, прислал мне несколько рекомендательных писем к купцам, чьи имена ничего мне не говорили, но на чьих печатях стояли знаки известных торговых гильдий. Я, облачившись в самое простое и неброское платье и взяв с собой Лю Цяо в качестве спутницы, объездила полстолицы, высматривая подходящие места.

В конце концов, мне удалось найти и арендовать за бесценок несколько полузаброшенных лавок на окраинных улочках. Они были пыльными, темными, пахли плесенью и давно забытым прошлым, но их расположение было идеальным — вдали от любопытных глаз столичной знати, но близко к оживленным торговым путям.

Да, я не собиралась нарушать законы, но могла вызвать неудовольствие, если бы кто-то копнул глубже. Да и нельзя благородной, тем более незамужней даме заниматься торговлей.

Матушка Хэ Лисин, конечно же, прознала о моих вылазках. Я не стала скрывать от нее траты, но и не посвящала в истинную суть своих планов. Однажды вечером она зашла ко мне в кабинет, где я изучала карту торговых маршрутов княжества Шань.

Её взгляд скользнул по разложенным свиткам, а затем упал на меня, исполненный тихого, леденящего душу неодобрения.

— Мой цветочек, — начала она, и её голос, обычно такой мягкий, теперь звучал сухо и строго, как скрип старого дерева. — Слуги говорят, ты тратишь императорские дары на какие-то… заброшенные норы на окраинах. Это ли благоразумно? Наш дом нуждается в ремонте, наш клан в поддержке, а не в рискованных авантюрах. Золото императора — это не просто богатство, это доверие. Знак того, что наш род еще может возродиться. Не расточай его на ветер.

Я не стала спорить. Я лишь опустила голову, делая вид, что принимаю её упрек, и пообещала быть осмотрительнее. Но внутри меня всё сжималось от досады. Ей легко рассуждать, когда не ведаешь истинной картины.

О том, что Яо Веймин выкупил долг, она не знала. А как любая женщина, выросшая в знатном роду, даже если она познала нужду и бедность, она верила в благородство тех, кто нам одалживал. Но я-то не видела никакого благородства в отсутствии денег.

Наступил день нашего традиционного семейного обеда. Я сидела за низким столиком, заставленным скромными, но изысканными блюдами: пропаренным рисом, тушеными овощами, рыбой на пару.

Напротив меня с почтительной, учтивой улыбкой восседал Шэнь Мэнцзы. Его преображение поражало. Исчезла прежняя озлобленность, его осанка выпрямилась, а взгляд, прежде туманный, теперь был ясен и сосредоточен. Он с жаром рассказывал о своих занятиях с новыми учителями, о сложностях канонических текстов, которые он наконец-то начинает постигать.

— Учитель Май говорит, что у меня есть способности, сестрица, — говорил он, и в его голосе звучали искренний энтузиазм и благодарность. — С твоей помощью у меня появился реальный шанс пройти испытания.

Я кивала, поддакивала, но мой взгляд то и дело скользил к Лю Цяо, которая стояла за спиной моей матери, готовая в любой момент подлить чаю или подать новое блюдо. И я не могла не заметить, что с каждым днем она становится все тише и грустнее. Тень лежала на ее милом лице, а глаза часто были опущены в пол. Раньше в них читалась робость, теперь какая-то глубокая, непонятная мне тоска.

Меня грызла досада.

У меня не было ни времени, ни душевных сил, чтобы копаться в переживаниях служанки. Над моей собственной головой висело тяжелое ярмо, и каждый день промедления стоил мне золота и нервов.

— Пусть сама разбирается со своими дурацкими настроениями, — с раздражением подумала я, отводя взгляд.

Именно в этот момент в покои вошел старший слуга. Он нес на лакированном подносе два свернутых свитка. Обычно почту приносили утром, и это внезапное послание заставило мое сердце на мгновение замереть. Я с небрежным видом взяла их, извинившись перед матушкой и Мэнцзы.

Первый свиток был опечатан гербом канцелярии министерства обрядов — через них до знати доходили официальные вести. Я развернула его, и кровь отхлынула от моего лица.

« Империя Чжоу пересекла границу. Началась война. »

В сухих, казенных фразах сообщалось о стычках в долине реки Цзинвэй, и о том, что генерал Яо Вэймин во главе императорской армии отправлен на защиту рубежей империи.

Да, я была права, конфликт начался, но в моей прошлой жизни войной его не называли.

Имя генерала жгло бумагу. Я отложила свиток, ожидая, что почувствую страх, тревогу, может быть, даже злорадство. Но нет. Внутри воцарилась странная, ледяная пустота. Мое сердце оставалось спокойным. Таким, как воды глубокого озера в безветренный день.

Я знала — такие, как он, не умирают просто. Они не гибнут от случайной стрелы или клинка какого-нибудь солдата. Их можно сокрушить лишь другой, большей силой, но не случайностью.

И мне стало почти совестно за это свое спокойствие, за это полное отсутствие жалости. Ведь на кону стояли жизни тысяч людей, судьба империи. А я думала лишь о том, что его отъезд — это удача для моих планов, что теперь у меня больше свободы действий.

Неужели я так и не перестала быть эгоистичным чудовищем?

Осознание этого факта было горьким, но неотвратимым.

Второе письмо было без печати, но почерк я узнала — угловатый, стремительный, с резкими росчерками. Чен Юфей.

« Дело движется,  — писал он. —  Нашел для тебя то, что просила. Идеальных слуг. Не спрашивай, каких и откуда, лучше увидишь сама. Будь готова завтра на рассвете. Возьму тебя в короткое путешествие. Приезжай к старому храму у восточных ворот. За свою безопасность не бойся .»

Едва дождавшись рассвета, а я так и не смогла сомкнуть глаз, я выскочила за ворота поместья со скоростью израненной лисы, бегущей от охотников. Ночные тени еще цеплялись за углы домов, и воздух был свеж и влажен, пахнул речной прохладой и цветами.

Мы встретились с Езоу в условленном месте. Он уже ждал, облаченный не в свои привычные дорогие шелка, а в простой темный халат, что делал его похожим на странствующего торговца или монаха.

Он молча, с непривычной серьезностью, помог мне забраться в скромную, ничем не примечательную повозку, запряженную одной усталой лошадью. Внутри повозки было тесно, лежали несколько тюков, от которых пахло... ячменными лепешками.

В этот раз Лю Цяо я не брала. Сочла, что горничная устала от постоянного напряжения, и мне стоит поберечь ее силы и нервы. Своего сопровождающего я попросила не уходить далеко от храма, дождаться моего возвращения и ни в коем случае не рассказывать, с кем же я уехала.

Всю дорогу Чен Юфей загадочно молчал, лишь изредка бросая на меня исподлобья свои хитрые, изучающие взгляды. Мы покинули оживленные улицы и свернули на узкую, почти забытую тропу, что вилась меж заросших холмов.

— О боги, если ты не прекратишь так на меня смотреть, — воздела я руки к потолку паланкина, — то на моем платье от твоего взгляда образуется дыра. Признайся наконец, куда ты меня везешь?

— Волнуешься, Улан? — изогнул он бровь, и в уголках его губ заплясала привычная насмешливая улыбка. — Не доверяешь своему старому другу?

— По-моему, ты единственный человек на этой грешной земле, которому я по-настоящему доверяю, — фыркнула я, отворачиваясь к окну, чтобы скрыть непрошеную улыбку. — Зачем же заставляешь меня возносить тебе эти дешевые комплименты? Говори!

— Комплиментами сыт не будешь, но, как говорится, любая собака рада доброму слову, — рассмеялся он, и в этот момент колеса повозки резко остановились, уткнувшись во что-то мягкое. — Шэнь Улан, твои молитвы, кажется, были услышаны небесами. Мы приехали.

Он первым выпрыгнул, подавая мне руку. Моя ладонь утонула в его крепких, шершавых пальцах — наследие нелегкого детства, которое он тщательно скрывал под слоем дорогих одежд и напускного лоска.

Сначала я ничего не понимала. Казалось, мы забрели в самую глушь, в центр заброшенного, но оттого не менее волшебного леса, укрытого от любопытных мирских глаз. Пахло хвоей, влажной землей и цветущим олеандром. Все вокруг утопало в буйной, почти агрессивной зелени. Плющ и мох окутали старые каменные стены, скрывая их очертания. Но чем дольше мой взгляд блуждал по окружавшим нас руинам, тем явственнее я начинала различать следы человеческих рук — резную каменную кладку, полуразрушенную арку, ведущую вглубь сада, и наконец, крышу невысокой пагоды, выглядывающую из-за крон древних кедров.

— Так, где мы? — уставилась я на Езоу, сжимая его руку чуть сильнее, чем следовало.

Тишина здесь была звенящей, давящей. Не было слышно ни городского шума, ни даже привычного стрекотания цикад. Лишь шепот листьев да наш собственный прерывистый выдох

.— Это храм Цигуаньсы, — тихо, почти благоговейно произнес Чен Юфей, и вся его насмешливость куда-то испарилась. — Сюда, под сень этих деревьев и полуразрушенных сводов, сбегают те, у кого больше нет надежды. Жены и дочери, спасшиеся от жестоких мужей и отцов, от долговых ям и позора, что хуже любой тюрьмы.

Он повел меня по заросшей тропинке, и вскоре перед нами предстало главное здание храма. Когда-то, судя по остаткам резьбы и фундаменту, он был прекрасен. Сейчас же это было печальное зрелище: облупившаяся краска, прогнившие балки, забитые досками окна.

У входа, на каменной скамье, сидела пожилая женщина в выцветшем, но опрятном одеянии монахини. Она чистила большую миску с рисом, и ее пальцы, скрюченные от труда и возраста, двигались с усталой, выверенной точностью. Рядом копошились двое маленьких детей в грубых холщовых рубахах.

— Матушка Линь, — почтительно поклонился Езоу. — Доброго вам здравия. Я привел ту, о ком рассказывал.

Женщина подняла на нас взгляд. И в ее глазах, глубоких и темных, как горные озера, я не увидела ни страха, ни подобострастия, ни даже любопытства, лишь бездонную, испытующую усталость. Она медленно кивнула.

— Проходите, госпожа, — она тоже низко поклонилась. — Я вам все покажу.

Она шагнула в боковой двор, скрытый от посторонних глаз высокой бамбуковой изгородью. И вот тут мое дыхание перехватило.

Двор был полон женщин разного возраста. От совсем юных девушек до почтенных старух. Они стирали белье в больших деревянных корытах, чинили одежду, готовили на переносном очаге какую-то незамысловатую похлебку. Но не это заставило мое сердце сжаться.

А их глаза.

Взгляды, полные такой немой, животной покорности судьбе, что по спине пробежал холодок. Они были худы, измождены, одеты в лохмотья. Но самое главное — на них лежала печать того самого позора, о котором говорил Езоу.

Позора, который не смыть ни водой, ни потом. Позора, который я знала слишком хорошо. Он был таким же, как в глазах моей матери, когда нас вышвырнули из нашего дома. Как в моих собственных глазах, когда я впервые осознала свое бессилие.

Ко мне подбежала маленькая девочка лет четырех, с большими испуганными глазами. Мы разительно отличались. Я, облаченная в скромное, но дорогое, а она в яркие, правда обветшавшие тряпки.

Она молча протянула мне полевой цветок, сорванный тут же, у забора. Я взяла его, и мои пальцы задрожали. В эту секунду я увидела себя в ней. Маленькую, испуганную Улан, которую мир решил сломать. Да, день, когда нас выгнали и поселили в нищей деревне, я запомнила навсегда.

— Видишь? — подтолкнул меня Чен Юфей. — Здесь царит нищета, хуже которой я не видел. Даже нам с тобой повезло в момент нашего взросления. Матушка Линь отчаянно ищет средства на пропитание и ремонт кровли, которая вот-вот рухнет им на головы. Эти женщины... их руки не боялись ни стирки, ни уборки, ни тяжелой работы в поле. Они научатся и продавать. А главное... они будут молчать. Благодарность за миску риса и крышу над головой — лучший гарант их верности. Им попросту некуда идти. Их молчание будет куплено их же благополучием.

Я не смогла выдержать его взгляда. Я отвернулась, сжимая в кулаке хрупкий стебелек цветка.

Жалость, острая и колющая, как игла, вонзилась мне в грудь, а вместе с ней проснулся и холодный, расчетливый ум.

Он был прав. Это был идеальный вариант. Отчаявшиеся, незаметные, никому не нужные женщины.

— Я хочу поговорить с ней наедине, — выдохнула я, кивая в сторону матушки Линь.

Езоу понимающе отступил, занявшись тем, что начал раздавать детям привезенные с собой лепешки. Я подошла к настоятельнице, которая наблюдала за мной все тем же спокойным, всевидящим взором.

— Матушка Линь, — начала я, и мой голос прозвучал чуть хрипло. — Мне... рассказали о вашей беде.

— Беда, это когда душа чернеет, дитя мое, — отстраненно заговорила она. — А голод и холод лишь испытания, ниспосланные небом. Мы справляемся.

Ее смирение меня раздражало. Я ненавидела эту показную покорность. Именно она сломала мою мать и многих других.

— Я могу предложить вам не милостыню, а работу, — сказала я резко, отсекая эмоции. — У меня есть лавки на окраине. Им нужны руки и разумные головы. Чистые, трудолюбивые и... немые.

Матушка Линь нахмурилась.

— Немые? Вы хотите предложить что-то неблагочестивое?

— Совсем нет, — легко призналась я. — Мне нужны работницы, которые будут продавать шелк. Я буду платить. Не щедро, но достаточно, чтобы вы могли кормить детей, починить эту кровлю, — я кивнула на протекающую крышу, — купить себе теплые одежды на зиму и лекарства для больных. Я обеспечу их едой и кровом здесь, в стенах этого храма. Но они должны делать то, что я скажу. И ни единое слово о том, на кого они работают, не должно выйти за пределы этих стен.— Я сделала паузу, глядя ей прямо в глаза.— Если кто-то узнает, что благородная дама занимается торговлей... мой позор будет куда страшнее вашего. Меня уничтожат. А вместе со мной рухнет и ваше единственное спасение.

Людская молва зла. Я уже запомнилась в столице, как обманщица и лицемерка. Мой же клан меня не больно-то принимает, а остальное общество избегает. Если я опять испорчу себе репутацию, о благе семьи можно не помышлять.

Разве женщина из знатного семейства может заниматься торговлей? Считается, что мое дело отыскать мужа и быть хорошей хозяйкой. Если благородная дама будет дешевой лавочницей, ее сравнят с куртизанкой.

Матушка Линь долго молчала. Ее взгляд скользнул по дворику, по женщинам, по детям, по ветхим стенам. Она видела те же расчеты, что и я. Тот же безвыходный выбор между медленной смертью здесь и спасительной, но рискованной рукой, протянутой извне.

— Ты говоришь не как благородная девица, — наконец заговорила она. — Ты говоришь как человек, который знает цену и хлебу, и кнуту.

— Пожалуй, я ценю одно и знакома с другим, — горько ответила я.

Она медленно кивнула, и, кажется, таким образом, я завоевала ее уважение.

— Мы согласны, госпожа Шэнь Улан. Свет богов осветил твой путь и привел тебя к нам. Да обретешь ты столько же милосердия, сколько даруешь.

Мне стало неловко от ее слов.

Милосердие? Нет, это была не щедрость. Это была сделка. Я покупала их молчание их же спасением. Я использовала их беду, как использовала всех и вся в своей прошлой жизни. Мы обсудили детали.

Всю обратную дорогу я молчала, глядя в окно на проплывающие мимо рисовые поля.

«Я спасаю их, — твердила я себе. — Я даю им шанс. Это правильно, это практично, это выгодно».

Но внутри копошилось другое чувство. Оно не было похоже на то злорадство, которое я получила от пленения Шэнь Куона или от изгнания Ван Чаосин. Оно было теплым и щемящим.

И когда повозка въехала в шумные улицы столицы, меня осенила странная, почти крамольная мысль.

«Может быть, я не такая уж и плохая?»