Глава 20. Шэнь Улан

Всё тело охватило огнём и холодом. Я панически пыталась вдохнуть и вынырнуть из темноты, но ничего не выходило.

Знакомые ощущения... Прошло уже больше года с того времени, как я очнулась после смерти, но, похоже, мне снова суждено умереть...

Невыносимая мука собралась в груди, я изо всех сил сжалась, и наконец смогла вытолкнуть из себя то, что мешало мне дышать.

Вода!

Она полилась из носа, кашлем вышла изо рта, и моё нутро обожгло воздухом. Мне потребовалась тысяча лет, по ощущениям, чтобы перед глазами перестали сверкать круги, и я смогла осмотреться.

Яо Веймин сидел рядом, тревожно вглядываясь в моё лицо. Его волосы мокрым кнутом лежали на плече, с них, как и с его одежды, капала вода. Плаща не было, как и доспехов, только простое чёрное одеяние воина.

— Мы... живы? — задала я вопрос, не узнавая собственный голос. Хриплый и сиплый, он походил скорее на карканье придушенной вороны, страдающей от лихорадки.

Генерал поджал губы, и я поняла, насколько глупыми были произнесенные слова. Но смущаться не осталось сил: я всё ещё сосредотачивалась на дыхании, чувствуя, как воздух с трудом проникает в моё тело.

— Как видишь, мы спаслись, — он старался выглядеть непоколебимым, но я немного оправилась и теперь подметила, как взволнованно он обшаривает глазами он моё лицо, шею, грудь.

Покраснев и опустив ресницы, я с большим опозданием заметила, что одежда от заплыва и воды распахнулась. Пояс потерялся, а верхняя накидка почему-то удержалась на мне, но плечи всё равно оказались обнаженными.

Я вспыхнула, и потянула на себя тяжелую, неприятную, промокшую ткань. На самом деле хотелось откинуть её, но мне стоило прикрыться от взгляда мужчины, если желала хотя бы в своих глазах сохранить немного достоинства.

— Ты можешь встать? — Яо Веймин поднялся на ноги. — Нам нужно немного углубиться в лес, чтобы быть незаметными со стороны реки. Пойдём вдоль… Рано или поздно выйдем к деревне или даже городу, почти все предпочитают селиться ближе к воде.

Я кивнула, хотела спросить, где мы, но быстро сообразила, что генералу неоткуда этого знать.

— Я сейчас встану, — пообещала я, но на самом деле даже ног ещё не чувствовала. Они ощущались будто чужими, и движения дались мне с огромным трудом.

Ледяная дрожь, сотрясавшая мое тело, казалось, никогда не прекратится. Каждый порыв ветра заставлял меня сжиматься от мучительного холода. Я сидела на холодных камнях, бессильно опустив голову и пытаясь хоть как-то совладать с телом.

Яо Веймин, выжимавший плащ, насторожился. Его взгляд, острый и оценивающий, скользнул по моей тщедушной, трясущейся фигуре. На его лице мелькнуло что-то похожее на раздражение, смешанное с досадой.

— Довольно это терпеть, — отрывисто бросил он. — Сними с себя эти мокрые тряпки. Надень это. Быстро, пока не замерзла насмерть, — его голос не допускал возражений.

Он швырнул мне плащ, который выкручивал до этого, и который точно был суше, чем вся одежда, паклей свисавшая с меня, а потом отвернулся. Принялся что-то бурчать себе под нос.

Я уловила лишь обрывки: «...идиотка... самоубийственная авантюра... хоть бы Дашен поторопился... как ей дурости хватило».

Обижаться было бы глупо, во всем он прав, я себя порядочно переоценила. Да и занимали меня сейчас не обиды, а более приземленные вопросы.

Сердце бешено заколотилось в груди, и на смену холоду пришел жар смущения. Раздеваться? Здесь? При нем? Пусть даже он и не смотрит... Но он так строго приказал, да здравый смысл подсказывает, что Яо прав.

Дрожащими от холода и стыда пальцами я принялась расстегивать застежки на своем верхнем халате. Ткань с противным чавкающим звуком отлипала от кожи. Я чувствовала движения генерала, остановившегося всего в нескольких шагах от меня, и мне казалось, что он слышит каждый мой сбивчивый вздох.

Наконец, я стянула с себя промокшие верхние одежды, оставаясь лишь в тонкой рубашке без рукавов и легкой нижней юбке, которые тоже были влажными, но не так ужасно холодны. Я поспешно, почти панически, накинула его плащ.

Я с трудом застегнула массивную пряжку у горла, укутавшись в него, как в кокон. Ткань была холодной, но через мгновение я почувствовала, как остаточное тепло тела господина Веймина начинает согревать меня.

— Готова, — прошептала я, и голос мой все еще дрожал.

Он обернулся, его взгляд скользнул по мне, с головы до ног, оценивающе и быстро. Кивнул, удовлетворенный.

— Хорошо. Теперь слушай меня внимательно. Мы останемся у границы, будем двигаться через лес, параллельно дороге. Нам нужно видеть ее, но не показываться себя. Тебе надо молчать и во всем меня слушаться.

Я уставилась на него в недоумении. Не то чтобы я собиралась ему противоречить, но его наставления насторожили.

— Но... но почему? Враги же повсюду! Нам нужно бежать, скрыться, найти помощь!

— Помощь сама найдет нас, — ответил он с ледяным спокойствием. — За нами придет Кэ Дашен. Он прочешет каждый ли вдоль реки. Если мы уйдем вглубь, он может нас потерять. А если выйдем на дорогу — нас схватят первые же патрули Чжоу. Наше спасение — быть рядом, оставаясь невидимыми. Я не впервые оказываюсь в подобной переделке, госпожа Шэнь. Делайте, как вам говорят, и, возможно, мы выживем.

Мне ничего не оставалось, как послушно кивнуть. Его авторитет и уверенность были неоспоримы. К тому же я оценила его желание меня не обидеть и не испугать. Задав свои глупые вопросы, я отчетливо видела, как он борется с желанием закатить глаза и взорваться.

Я покорно поплелась за ним, увязая в подлеске, цепляясь плащом за ветки и корни. Мы шли не разговаривая. Я сосредоточилась на том, чтобы не отставать, и следила за положением солнца, медленно клонящегося к западу. Он, наверное, думал о том, какая страшная помеха ему досталась.

Как ни странно, я не жалела о содеянном, о своем приезде сюда. Не появись я, мертвых воинов из Цянь было бы гораздо больше.

Прошло около двух часов этого изматывающего молчаливого пути, когда сквозь деревья показались очертания строения. Это был заброшенный, полуразрушенный домик, непонятно кому принадлежавший. Может, до войны здесь останавливались охотники?

Крыша местами провалилась, стены почернели от времени и влаги, но одна стена и часть кровли еще держались. Яо Веймин замедлил шаг, внимательно осмотрел поляну вокруг и сам дом, прислушиваясь к тишине.

— Здесь, — тихо проговорил он. — Остановимся на ночь здесь. Это будет наше укрытие, отсюда видна дорога, и я услышу, если кто-то окажется рядом. До реки тоже близко.

Он не спрашивал моего мнения, а я ничего не сказала. Кивнула для приличия и отвернулась, думая, стоит ли поискать хворост?

Повинуясь внезапному порыву быть полезной, я сделала шаг к густому подлеску у края поляны, где валялось несколько сухих веток. Рука уже потянулась к ним, но резкий, как удар хлыста, голос остановил меня.

— Не двигайся. Сиди у стены и не отсвечивай, — прозвучало за моей спиной. Я обернулась и встретила взгляд Яо Веймина. Его глаза сузились, в них читалось явное раздражение, смешанное с усталостью. — Я сам обо всем позабочусь. Твоя задача — не умереть от холода и не создать мне дополнительных проблем.

Он резко развернулся и скрылся в чаще, оставив меня в полном смятении. Я послушно отступила к холодной, шершавой стене хижины, чувствуя себя совершенно бесполезной и одновременно уязвленной его тоном. Но гнев быстро сменился странной, тревожной думой.

Что со мной происходит? Всего несколько месяцев назад мысль о его гибели вызывала бы у меня лишь холодное удовлетворение. Я бы подсчитала выгоду, перестала бы страшиться смерти от его рук. Теперь же…

Теперь мне было физически больно, когда я представляла, что гордый генерал мог остаться там, на месте сражения, что в его теле застряла стрела или чей-то меч.

Неужели это и есть искупление? Я перестала быть той, кем была? Та, прежняя, холодная и расчетливая Шэнь Улан, без сожалений использовавшая всех и вся, понемногу уступала место кому-то другому?

Если да, мне стоило радоваться. Я ведь раньше радовалась, когда помогла Лин Джиа, когда спасла и вылечила матушку от яда. Когда предатель Шэнь Куон получил по заслугам.

Сейчас мне снова стало страшно. Я не понимала свое состояние, неожиданно стала зависеть от мужчины и нуждаться в нем, хотя знала, что моя погибель начинается именно с Яо Веймина. А его последние речи перед отъездом? Что они означают для меня?

Возвращение Яо Веймина с охапкой сыроватых веток прервало мои невеселые размышления. Он молча принялся раскладывать их в дряхлом очаге.

— Костер будет дымным, — предупредил он, не глядя на меня. — Разводить его по всем правилам, значит, послать врагу приглашение. Придется потерпеть.

Он достал огниво, и в тишине хижины зазвучали резкие, сухие щелчки. Искры высекались, но упрямо не желали поджигать сыроватые щепки. Минута шла за минутой, а костер не разгорался. Я видела, как напрягаются мышцы на его спине, как растет его молчаливое раздражение.

И тогда во мне что-то щелкнуло. Страх обнаружить свою темную натуру, страх замерзнуть, желание помочь… все смешалось. Я не произнесла ни звука, не сделала ни одного жеста. Я просто сосредоточилась и выпустила слабый импульс энергии, понадеявшись, что в спешке и ярости мой сопровождающий ничего не заметит.

Раздалось легкое потрескивание, и вдруг язычки пламени уверенно и ярко взметнулись вверх, принялись жадно пожирать хворост. Яо Веймин слегка отпрянул, удивленно глянув на внезапно разгоревшийся огонь, потом на огниво в своей руке.

— Повезло, — буркнул он себе под нос. — Сырое дерево, а взялось быстро.

Я прижала подбородок, ощущая, как по спине бегут мурашки.

Пламя разгоралось, отбрасывая на стены пугающие, но такие желанные тени. Генерал повернулся ко мне, его лицо в оранжевых отсветах огня казалось высеченным из камня.

— Снимай мокрую одежду. Юбку, рубаху. Выжми и высуши у огня. Простудишься и умрешь здесь, а все мои усилия будут напрасны.

Я застыла, словно парализованная. Он же не мог этого серьезно предлагать? Кем он меня считает.

Он, кажется, прочитал весь ужас на моем лице.

— Я поступлю также, Улан — сказал он на выдохе и очень измученной интонацией. — Мы сядем спиной к спине. Никто никого не увидит. Честь твоя останется незапятнанной. Но находиться в мокром — верный путь к смерти. Ты замерзнешь, а завтра простудишься. Я не смогу тебя нести и лечить. Выбирай.

Выбора, как всегда, он мне не оставил. Дрожащими руками, отворачиваясь и чувствуя, как горят мои щеки, я сделала, что он сказал, оставаясь в нательном белье. Сквозь шум в ушах я слышала, как сзади шелестит его одежда. Я старалась дышать как можно тише, сосредоточившись на том, чтобы развесить свою мокрую одежду на палках перед костром.

Мы сели на голую землю спинами друг к другу, и я ощущала его тепло через тонкую ткань исподнего. Стояла оглушительная тишина, нарушаемая лишь треском пламени. И вдруг ее разорвал его голос. Тихий, но такой напряженный, что у меня перехватило дыхание.

— Какого демона ты это сделала, Шэнь Улан? — Я замерла, не в силах пошевелиться. — Зачем? — он произнес слова громче, в нем послышались те самые сдерживаемые эмоции, которые я угадывала раньше. — Зачем ты бросила все и примчалась сюда, на край света, прямо в пасть к врагу? Рисковала жизнью, подвергла опасности свой клан… Ради чего?

Его вопрос повис в воздухе, тяжелый и неумолимый, как удар гонга. Я осознавала, что смолчать не получится. Следовало признаться.

— Я увидела несоответствия в донесениях, — начала я робко. — Из княжества Шань и из самого Чжоу приходили взаимоисключающие сведения о расположении войск. Я... я поняла, что меня обманывают. Или моих шпионов вводят в заблуждение. С помощью Чен Юфея мы сопоставили факты и пришли к выводу, что вас ждет засада.

Имя моего друга, словно щелчок хлыста, заставило его напрячься.

— Опять Чен Юфей, — он вспомнил о Езоу с плохо скрытым раздражением. — Ничего не происходит в этом городе без его ведома, да?

— Да, — возмущенно воскликнула я. — Без него я бы сама никогда не разобралась в этих хитросплетениях.

Что ему сделал Чен Юфей, отчего он едва его терпит?

Впрочем, Яо не стал заострять свое внимание на моем друге. Его взгляд снова стал острым и цепким.

— Это не ответ на мой вопрос, Шэнь Улан. Почему приехала ты? Почему не он? Почему не один из твоих многочисленных слуг? Или, на худой конец, почему не отправить донесение через канцелярию императора? Пусть бы он решал.

— Времени не было, — вырвалось у меня, и в голосе прозвучала отчаяние, которое я тщетно пыталась скрыть. — Каждый час на счету. Согласование с двором заняло бы дни, а то и недели. Я... я подумала, что вы скорее поверите мне, если я скажу это вам в лицо. — Я замолчала, ловя ртом воздух, и внезапно меня осенило.— А вы? — задала вопрос я, внезапно обретая смелость. — Поверили бы вы, получи вы такое донесение от гонца Чен Юфея? Или от любого другого?

Он замер. Его глаза, такие пронзительные и всевидящие, на мгновение утратили свою уверенность. Он смотрел на меня, и я видела, как в его голове прокручивается этот вопрос. И... он не ответил. Просто отвел взгляд, и этого было достаточно. Это молчание обожгло меня сильнее любой брани.

Правда, без брани не обошлось.

— Это было глупо и безрассудно. Зачем ты лезешь в дела, которые тебе неподвластны? Я генерал. Я не беспомощный птенец, чтобы мне потребовалась забота от... девицы. Ты рисковала всем: своим положением, своим кланом, своей жизнью... Из-за чего? Из-за прихоти?

Его слова упали, как камни, на мои плечи. Да, я не ждала благодарности, но почему-то в глубине души надеялась на... что? На понимание? На слабую тень признательности? Глупая, наивная дура.

Я отвернулась, чтобы он не увидел, как подступили к глазам предательские слезы обиды, и сделала вид, что с огромным интересом разглядываю трещину на противоположной стене. Нет, плакать я не стану, пусть болтает что хочет. Мне известно, я стала свидетелем того, что я сделала все правильно.

Вечер окончательно вступил в свои права. Холод в хижине стал звенящим, костер прогорал, и тепла от него почти не оставалось. Мы вновь оделись в сухое, но одежда приносила мало тепла. Я сидела, сжавшись в комок, пытаясь сохранить остатки достоинства и не дрожать, а еще тщетно пыталась не думать о его обидных фразах.

Яо Веймин первым нарушил тишину.

— Ложись спать. Ночь будет холодной.

Я обернулась, не понимая. Он указал взглядом на единственный в хижине объект, отдаленно напоминающий топчан. Топчан, конечно, это сильно сказано. Обычные, грубые доски, сколоченные в прямоугольник и застеленные старой тканью.

— Он один. И у нас один плащ, который можно использовать как одеяло. — Он помедлил, и в его голосе впервые за вечер прозвучала легкая, едва уловимая неловкость. — Чтобы не замерзнуть насмерть, нам придется лечь рядом и делить его. Другого выхода нет.

Мое сердце совершило прыжок куда-то в горло. Лечь? Рядом? С ним?

— Я могу не спать, — попыталась я возразить, чувствуя, как горит все лицо.— Посижу у огня.

— Шэнь Улан, избавь меня от своей стеснительности, — потер генерал переносицу. — Костер не будет гореть ночью. Если ты не заметила, то я тоже измотан. Еще одна бессонная ночь не поможет мне вывести тебя в Цянь, — парировал он безжалостно. — Это не предложение, это необходимость. Если ляжем рядом, нам обоим будет теплее.

Пришлось соглашаться, да и спорить не возникало желания.

Процесс укладывания сопровождался напряженным молчанием и максимально возможной дистанцией. Мы улеглись спиной друг к другу, как два ощетинившихся кота, стараясь занять как можно меньше места и ни единым сантиметром не соприкоснуться. Широкий плащ прикрывал нас обоих, но между нашими спинами зияла пропасть.

Я лежала, затаив дыхание, прислушиваясь к каждому шороху, к его ровному, глубокому дыханию за своей спиной. В полной тишине, нарушаемой лишь треском догорающих углей, до меня донеслись его слова, тихие и раздраженные:

— И шевелись меньше. А то свалишь нас обоих с этого убожества.

Сейчас в голосе не ощущалась злоба, скорее устала обреченность. И почему-то именно это заставило краешек моих губ дрогнуть в самой первой за этот долгий день улыбке.

Лежать рядом с генералом, чувствовать тепло его спины через тонкую ткань, осознавать всю нелепость и неизбежность этой близости было пыткой. Спать моментально расхотелось.

— Я задержалась дольше, чем планировала, — проговорила я вслух, больше для себя, чем для него. — Матушка будет волноваться.

Я просто выдавала свои мысли, не ожидая ответа, но неожиданно Яо Веймин отреагировал:

— Надеюсь, ты не сказала ей, куда отправляешься на самом деле? Не стоило тревожить госпожу Хэ понапрасну. Твоя мать ведь долго болела.

— Нет, конечно, — поспешно ответила я. — Я сказала, что еду с инспекцией в дальние лавки. Что возникли проблемы с поставщиками.

Было приятно, что он помнил о беде, которая настигла наше семейство.

Он тихо хмыкнул, наступила короткая пауза, и я, поддавшись внезапному порыву, да и его благодушному настроению, задала вопрос, который вертелся у меня на языке:

— А о вас... о вас будет кто-то волноваться? Кто-то почувствует вашу потерю?

Молчание затянулось. Я уже пожалела о своей несдержанности, когда он наконец высказался.

— Юнлун. Только он один. Его мир рухнет, если я не вернусь. Брат Юншэн... у императора свои битвы, ему не до маленького братца. А этот мальчик... у него никого, кроме меня. Ради него я и возвращаюсь каждый раз.

В его словах не было самосожаления, лишь простая, суровая констатация факта. И в этой простоте было столько щемящей грусти, что у меня сжалось сердце.

— Я тоже волновалась, — вырвалось у меня шепотом, прежде чем я успела подумать. — Когда вы уехали.

Тишина снова сгустилась, но на этот раз она была иной — напряженной и звенящей.

Я почувствовала, как он поворачивается ко мне. Его рука легла на мое плечо, мягко, но неумолимо разворачивая меня к себе. В полумраке я едва различала черты его лица, но ощущала на себе тяжесть его взгляда.

— Волновалась? Так непохоже на тебя, Шэнь Улан. Тогда ответь мне сейчас, при свете звезд и без лукавства, — его голос был низким и густым, как мед. — Есть ли в тебе ко мне хоть капля тех чувств, о которых я спрашивал прежде?

Я застыла.

Он и не ведал, сколько раз я сама задавала себе этот вопрос. Но в моем разуме слишком много понамешано. Все сливается в дикое варево: мой ужас, моя память из прошлой жизни, мои новые деяния и мысли.

— Я... я не разобралась еще, — прошептала я, пытаясь найти опору в тонущем мире. — Я не понимаю...

— Тогда зачем? — он не отпускал меня, его пальцы слегка сжали мое плечо. — Зачем ты приехала? Зачем рисковала всем?

От его настойчивости во мне вдруг что-то надломилось. Вся накопившаяся усталость, страх, обида на его неблагодарность и собственная неразбериха вырвались наруху.

— Не знаю! — выпалила я с внезапной горячностью, и голос мой дрогнул. — Сама не знаю! Но я знала, что должна быть здесь! Знала, что не могу допустить, чтобы с вами что-то случилось! Я считала себя виноватой. Мне небезразлична ваша судьба, я не хочу, чтобы вы погибли по моей вине, понимаете? — я вгляделась в его лицо. — А почему — я и сама не знаю! Было бы замечательно, если бы кто-то мне это объяснил. Если полагаете, что я не задавалась этим вопросом, то вы ошибаетесь. Я много раз спрашивала себя, зачем мне это нужно, но я не знаю.

Я думала, он назовет меня сумасшедшей, на худой конец одержимой. Может, дурой. Я привыкла к тому, как он меня обзывает, полагая, что я не слышу. Но я никак не могла представить его дальнейший поступок.

Яо Веймин подобрался, наклонился надо мной, а после медленно опустился. Его губы коснулись моих. Легко, осторожно.

Это было лишь касание, полное сдерживаемой силы и такой неожиданной нежности, что у меня перехватило дыхание. Мир сузился до этого мгновения, до тепла его губ, до запаха дыма и кожи, до бешеного пульса, отстукивающего в ушах.

Изумление сменилось покорностью. Я не сопротивлялась. Я ответила. Мои губы приоткрылись под его напором, и я потеряла счет времени, пространству, всему на свете.

И это оказалось совсем не похоже на то, что он сделал со мной, в обмен на отсрочку долга. Я не чувствовала себя цветком из дома удовольствий, я лишь покорилась мужчине, который занял все мои мысли.

Но он отстранился так же внезапно, как и начал. Даже отодвинулся, но тут же руками притянул меня чуть ближе.

Мы дышали неровно, лоб в лоб, в темноте, и я чувствовала, как дрожат его руки, лежащие на моих плечах.

— Прости, — выдохнул он, и я, кажется, распознала легкую хрипоту. — Я не должен был.

В этот момент я была готова его растерзать. Я поддалась, ослабела, расслабилась. Почему я доверилась?

Тем временем Яо Веймин продолжил:

— Но я не сожалею. — Он сделал маленькую паузу, давая мне прийти в себя.— Ты поражаешь меня, Шэнь Улан. С самого первого дня, когда я увидел тебя напуганной, но гордой служанкой, бегущей к травнику. Ты вызывала у меня восхищение. Моя интуиция меня не подвела. Имя Лю Цяо тебе совсем не подходило. Твоя сила, твой ум, твоя готовность идти до конца за тех, кто тебе дорог... даже твои тайны, — он произнес это слово с особым ударением, — которые меня тревожат, являются частью того, кто ты есть. И то, что ты здесь, говорит мне о том, что я, возможно, тоже стал для тебя кем-то значимым. — Он отпустил мои плечи, но не отодвинулся. — Но я не хочу начинать это так. Не здесь, не в грязи, не в запущенной хижине, не тайком ото всех. Если уж мне суждено добиваться твоего расположения, госпожа Шэнь, я буду делать это правильно. С разрешения твоей матери, при свете дня, открыто и честно. И тогда, — его голос вновь обрел стальную твердость, — тогда я буду шаг за шагом разгадывать тебя. И надеюсь, ты позволишь мне это.

Он откинулся назад, давая мне пространство, оставив меня одну в темноте, с губами, все еще пылающими от его поцелуя, и с сердцем, готовым выпрыгнуть из груди от смеси чудного вожделения и ужаса.

Он хочет раскрыть мои тайны?

До последнего мгновения мне не верилось, что смогу обрести покой в подобной обстановке. Меня не смущало бедное убранство, не пугал ветхий топчан, грубые, истлевшие циновки или стены, пропускавшие утренний туман. Годы изгнания были долгими, и я хорошо помнила, каково это — существовать в условиях, где каждая щель в стене напоминает о нищете.

Меня сводило с ума лишь одно — осознание того, что Яо Веймин находится так близко.

Но то ли мы оба были попросту измотаны до предела, то ли я вновь переоценила свою стойкость…

Едва мои веки сомкнулись, как меня поглотило забытье. А наутро…

Утро началось с чужих шагов. Я приоткрыла глаза, увидев, как первые лучи солнца прорезали щели в стенах и упали на земляной пол. Яо Веймин уже был на ногах. Он выглядел отдохнувшим и свежим, будто провел ночь не на голых досках, а на шёлковых подушках в своей столичной резиденции. Он даже что-то напевал себе под нос — старинную солдатскую песню о сливовых цветах, что цветут на севере, не боясь мороза.

— Шэнь Улан, собирайся, — произнес он, не оборачиваясь, услышав мое шевеление. Его голос был собранным и легким, словно утренний туман над рекой. — Я передумал. Мы не будем ждать Кэ Дашена. Я намерен как можно скорее вернуться в столицу и лично доложить императору о вероломстве Чжоу и разрыве всех договоренностей.

— А можно узнать, — я, в отличие от бодрого Яо Веймина, звучала хрипло, будто наглоталась пыли с дороги, — что послужило причиной такой… стремительной перемены в планах?

Странно, но Яо Веймин вел себя так, будто между нами ничего не произошло. Будто не было той ночной исповеди, того напряженного шепота в темноте, того поцелуя, что обжег мне губы и душу.

Я не жаловалась. Эта внезапная потеря памяти меня даже устраивала. Любое лишнее слово, любой взгляд могли вогнать меня в краску стыда, куда более жгучую, чем утреннее солнце. Но меня настораживала его собранность, эта новая, стремительная энергия, исходившая от него.

— Твоя жизнь, Шэнь Улан, — на этот раз он повернулся ко мне. Его глаза, темные, как вода в колодце лунной ночью, смотрели прямо на меня. — А еще — твой порыв. Ты, не колеблясь, бросила все, чтобы предупредить меня о засаде. Теперь мой долг поступить так же и предупредить Юншэна. Долг чести и долг генерала.

В его глазах плескались искорки. Не те, что были ночью, откровенные и пылающие, а другие, скрытые завесой долга и дисциплины. Он ничего не забыл. Он просто отложил это в сторону, как откладывают в лаковую шкатулку драгоценности, чтобы достать их в более подходящий момент.

Я была ему за это благодарна. Я до смерти боялась, что с рассветом нам придется продолжить те неловкие, пробирающиеся под кожу откровения.

— Недалеко отсюда находится деревня Хуатянь, — объяснил он, его взгляд скользнул по моему лицу, оценивая, готова ли я к дороге. — «Цветущее поле» довольно ироничное название для этого клочка земли. Мы отправимся туда. Будем простыми путниками, мужем и женой, возвращающимися с окраин. Доберемся до Цяня через пару недель, если по пути не встретим Кэ Дашена.

— Как прикажете, генерал, — я попыталась улыбнуться, но получилось скорее болезненно.

Какая внезапная метаморфоза! Будто передо мной был не Яо Веймин, а хитрая хулицзин, принявшая его облик и выбравшая меня своей забавой.

Он изменился: стал деловитым, энергичным, собранным. У меня возникло стойкое ощущение, что и ему неловко после вчерашнего и пытается скрыть это за своей бурной деятельностью.

Правда, слова «робеет» и «Яо Веймин» плохо сочетались в моем сознании. Я оставила эти мысли. Я ненавидела, когда копались в моих чувствах, и не делала этого с другими. Да и сама была смущена до предела.

Покинув хижину, мы вновь превратились в двух жалких путников, затерянных на краю империи. Я мысленно проклинала служанку Жэнь Жуи, которая упаковала мне в дорогу изящные туфельки на тонкой подошве, абсолютно непригодные для чего-либо, кроме прогулок по мраморным полам поместья. Удивительно, что я до сих пор не растеряла их по дороге.

Моя Лю Цяо точно не сглупила бы так!

Дорога до Хуатянь оказалась долгой и мучительной. Солнце поднялось выше, его лучи, словно раскаленные иглы, впивались в кожу. Я забыла о том, что вчера взывала к богам, чтобы те меня согрели.

Ноги горели и ныли, каждый камень, каждая кочка отзывались болью во всем теле. Я шла, стиснув зубы, стараясь не отставать от размашистого, уверенного шага Яо Веймина. Его плащ, некогда ставший спасением, теперь намертво прилип к моей спине, тяжелый и мокрый от пота.

Я чувствовала себя жалкой, разбитой, совсем не похожей на ту «сильную и умную женщину», которой он меня нарек ночью.

Он же, казалось, не замечал ни палящего зноя, ни усталости. Он шел легко, лишь изредка оборачиваясь, чтобы холодным, оценивающим взглядом проверить, не отстала ли его «ноша». Его молчаливая, стоическая выносливость одновременно раздражала и вызывала глухое, невольное восхищение.

— Далеко еще? — наконец выдохнула я, едва переводя дух.

— Видишь дымок над теми холмами, у подножия старой сосны, что склонилась, словно старец, пьющий с неба? — он не повернулся, лишь махнул рукой куда-то вперед. — Это и есть Хуатянь. Еще полторы ли пути. Не больше.

Полторы ли? Это скорее звучало как приговор. Я кивнула, сглотнув горький комок усталости в горле, и поплелась за ним, сосредоточившись на том, чтобы просто переставлять ноги.

Когда первые покосившиеся заборы из бамбука показались впереди, мне захотелось заплакать от облегчения. Деревня была крошечной, словно игрушечной.

Несколько местных жителей в потертых синих и серых одеяниях и соломенных шляпах лениво наблюдали за нашим появлением, их смуглые от солнца лица не выражали ни удивления, ни интереса — видимо, чужаки здесь не были редкостью.

Яо Веймин без лишних слов направился к небольшой лавчонке под навесом, сколоченной из неструганых досок. Торговали здесь тем, что небеса послали: вяленой речной рыбой, грубым домотканым полотном, пучками сушеных лечебных трав и самыми дешевыми глиняными кружками с рисовым вином.

Хозяин, тощий старик с лицом, испещренным морщинами, недоверчиво покосился на нас, оценивая нашу потрепанную одежду.

— Нам нужна лошадь, — без предисловий заявил Яо Веймин. — И пара крепкой обуви для моей жены. Ее туфли не выдержали дороги.

Я вздохнула и залилась благодарностью, что генерал заметил мои мучения.

Старик что-то пробормотал себе под нос, поглаживая редкую седую бородку.

— Лошадь дорого вам встанет, господин, — буркнул лавочник, хитро прищурившись. — Не каждому по карману. А с обувью проще. У внучки есть пара лишних, сплетенных из рисовой лыки. Дешево отдам, из уважения к вашим… трудностям.

Яо Веймин кивнул и потянулся к поясу, где он хранил кожаный кошель. Увы, его пальцы нащупали пустоту.

Легкая тень недоумения, а затем мгновенное просветление скользнуло по его лицу. Он похлопал по другим карманам, движения стали резче, настойчивее.

Ничего.

Его лицо стало каменным, непроницаемым. Он вывернул карманы наизнанку. Из одного выпало огниво, в другом зияла пустота. А вот кошеля не было. Он, должно быть, выскользнул во время нашего безумного заплыва в ледяной воде.

— Проблема? — тихо спросила я.

Мой кошелек не утонул. Находился при мне, и в нем бы хватило средств и на покупку кобылы, и на новые туфли, и на ремонт половины деревни. Но еще я была женщиной. Нельзя оскорбить господина своей помощью. Я это уяснила, приехав сюда.

Он не ответил, лишь с силой, будто стирая с лица невидимую скверну, провел рукой по лицу. В его глазах читалась ярость, направленная на самого себя. Такой промах, такая оплошность были для него, педантичного до мозга костей военачальника, немыслимым унижением.

— Деньги… — он произнес это слово тихо, с каким-то горьким, почти детским недоумением. — Они остались на дне реки. Вместе с моей благоразумностью.

В этот момент его пальцы снова нащупали что-то в складках одежды у груди, под просохшей от солнца тканью. Он потянул, и на его ладонь выпал небольшой предмет, завернутый в кусок влажного еще шелка. Он развернул его бездумно, и у меня перехватило дыхание.

На его ладони лежала она. Шпилька. Та самая, что он купил у меня в нашу первую встречу, чтобы я могла заплатить за лекарство для матери. Подарок отца.

Вся из золота, украшенная розовым кварцем. Она была мне безумно дорога, но я с ней рассталась ради здоровья матушки.

Видеть ее сейчас, здесь, в его руке, на пыльной площади забытой богом деревни сродни пытке…

Он не продал ее. Он сохранил. Все это время...

Я смотрела то на шпильку, то на него. Он тоже смотрел на нее, и на его обычно непроницаемом лице читалось странное, почти нежное замешательство. Он, казалось, и сам забыл о ее существовании, пока она не попала в его пальцы.

— Продадим ее, — выдохнула я, заставляя себя говорить, хотя голос звучал чужим и сдавленным. Отец всегда учил меня тому, чтобы я относилась к мужчинам с почтением. Если я кого-то где-то обошла, это нельзя показывать. — Этого хватит на хорошую лошадь, и на дорогу до самых ворот столицы.

Я ведь и не надеялась, что генерал сбережет шпильку, уже позабыла. Будет глупо цепляться за нее в этот миг.

Яо Веймин резко поднял на меня глаза, и в них вспыхнул молниеносный, яростный протест.

— Нет. Это не обсуждается. Ни при каких обстоятельствах.

— Почему? — настаивала я, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. — Это всего лишь вещь. Пусть и дорогая. Долг перед императором и ваша миссия важнее. Моя жизнь… — я запнулась, — …наша жизнь важнее безделушки, пусть даже и такой красивой.

Он сжал шпильку в кулаке, словно пытаясь спрятать ее, защитить от меня, от этого места, от самой необходимости такого выбора.

— Это не безделушка, Шэнь Улан. И нет на свете той лошади, того экипажа или тех богатств, что стоили бы этой шпильки.

Я хотела возразить, может, где-то и объяснить, что эта шпилька имеет значение исключительно для меня, и я давно сделала свой выбор, но...

В этот самый момент, когда время, казалось, остановилось, тишину разорвал знакомый голос, грубый и радостный одновременно.

— Генерал! Господин Яо! Слава небесам, вы живы!

Мы оба обернулись, распознав знакомый голос.

В груди что-то екнуло, запрыгало, но в этот раз от облегчения. Голос Кэ Дашена, низкий и раскатистый, прозвучал для меня слаще любой музыки придворных музыкантов.

Яо Вэймин резко развернулся, и всё его существо словно натянулось, как тетива. В его позе не осталось и следа той мучительной расслабленности, что была мгновение назад. Он снова стал Генералом.

— Кэ Дашен! — его голос прозвучал властно и чётко. — Рад узнать, что ты жив. Докладывай обстановку. Потери?

Он засыпал своего помощника вопросами, и я, слушая сухие, страшные цифры, почувствовала, как по спине пробежал холодок стыда.

Двести погибших. Пятьсот раненых. Если бы не я, если бы он не бросился меня спасать, не отвлекался на мою беспомощность, он бы знал всё это раньше. Возможно, даже смог бы что-то изменить. Горечь заползла в горло комом.

Кэ Дашен, поклонившись, коснувшись кулаком ладони, отчётливо рапортовал, куда отправил раненых, и что триста бойцов ждут приказаний генерала. Яо Вэймин выслушал помощника.

Его лицо казалось безмятежным, но в глазах бушевала буря. Он объявил о возвращении в столицу. Потом его взгляд упал в мою сторону, и в нём мелькнула знакомая усмешка, горькая и усталая.

Кэ Дашен с уважением вздохнул, собирая данные. Он проходил мимо, а я понимала, что обо мне думает первый помощник генерала из Цянь.

— Кажется, нашему притворному «медовому месяцу» так и не суждено начаться, госпожа Шэнь, — произнёс Яо Веймин, приблизившись ко мне. — Дальнейший путь мы проделаем среди моих воинов. Предупреждаю, они не избалованы столичными манерами. Придётся потерпеть.

Затем его лицо снова ожесточилось. Он повернулся к невидимым врагам, к границам коварного Чжоу, и его голос зазвучал низко и грозно, словно предгрозовой гром:

— Эти двести человек не умрут напрасно. Я вернусь сюда. Я лично предам земле каждого убийцу и вознесу за своих воинов все полагающиеся молитвы. И пусть Чжоу содрогнётся, услышав мой ответ.

Его стражники поклонились, в том числе и Кэ Дашен.

Я смотрела на него и не могла отвести взгляда. В этот миг он был величественен и ужасен, как сам бог войны. Моя душа рвалась на части: я восхищалась его силой и его яростью, этой непоколебимой верностью павшим воинам. Но следом за восхищением накатывал леденящий страх.

Чжоу — огромная и могущественная держава. Они не меньше, чем империя Цянь. Они не простят унижения и пленения их наследника. Они явятся к нам с армией, против которой триста выживших воинов покажутся жалкой горсткой. И тогда битва будет не на жизнь, а на смерть, и будет куда страшнее только что пережитой.

Мои мрачные размышления прервал его властный оклик:

— В путь!

Не говоря ни слова, я лишь кивнула, собираясь с духом. Сейчас было не время спорить.