Глава 17 · На ловца и зверь…

Акстимма

Она была как облако. Нет, она была как озеро, в котором отражается белое легкое облако. Холодное, спокойное, бездонное озеро, упрятанное ревнивым лесом в непроходимой чаще от взоров смертных. Только небу и позволено любоваться отражением в его серебристых чистых водах. А еще лесным зверям и перелетным птицам. Да, да, да! Она была как озеро.

После столь неожиданного и нежданного спасения из лап нэсс, Итки нашел приют на берегу потаенного озера. Даже местные униэн не знали к нему дороги, что было дэй’о только на руку. Чудесным ножом униэнского князя, который вообще никогда не тупился, он выкопал себе маленькую землянку, замаскировав теплое лежбище так тщательно, что даже чуткие пугливые косули не замечали ее и без боязни ходили рядом. Дэй’о жил тем, что ловил рыбу, а иногда в его силки попадался заяц, из чьих шкурок он сшил себе курточку. Такую же уродливую, как и он сам. И каждый миг своей жизни беглец наслаждался одиночеством. Никто, даже мудрые жрецы из Драконова Храма, не могли исчислить годы жизни, отведенные красноглазому дэй’о. Итки мог дожить до 50, а мог не осилить даже 35-летний рубеж, как множество его сородичей по несчастью. Ежедневно утром и вечером он усердно молил Заступницу лишь об одной милости: прожить все отпущенные дни на диком берегу крошечного лесного озерца и больше никогда, никогда, никогда не повстречать ни одного человеческого существа. Тайная богиня дэй’о по-особенному покровительствовала Итки. Ведь не без ее же участия он сумел сбежать из заведения господина Байу? Хотя все проститутки в один голос твердили, что это невозможно. Но Заступница все-таки услышала безмолвные мольбы Итки, когда избитый и изнасилованный озверевшими от отсутствия женщин солдатами он окровавленной кучкой лежал в углу крошечной комнатки. Она послала ему пьяного хан’рэя, пьяного настолько, что, перед тем как наброситься на экзотического дэй’о, тот забыл запереть дверь. А как иначе? Заступница никогда не оставляет своих несчастливых детей, она приходит в самый отчаянный момент, ласково берет за руку и уводит в мир, где нет ни боли, ни страха, ни отчаяния. Туда, куда уходят все дэй’о и куда нет доступа прочим дэй’ном.

Разумеется, Итки не собирался показываться на глаза униэн, он просто не успел слезть с дерева, когда они проезжали мимо по лесной тропе. Целый отряд свирепых воинственных мужчин и… она – девушка, похожая на его любимое озеро. Дэй’о заглянул в нее, точь-в-точь как в водную гладь, и увидел на поверхности ледяных вод знакомое отражение. Серо-зеленые глаза, зеленые в гневе и серые в покое, жесткое, почти жестокое выражение лица в обрамлении огненно-алых прядей растрепанных волос. Так всегда бывает, когда любовь. Ведь не зря девушка показалась беловолосому дэй’о такой знакомой. Ее силу чуял бывший помощник главного жреца в беспокойном искалеченном князе-униэн. Итки еще удивился. Мужчины редко так сильно наполняют себя любовью, так полно отдают себя женщине.

Ни один из Полуночных не может устоять пред искушением, любым искушением. Новые ощущения ли, любопытство ли, боль или наслаждение настолько притягательны для любого из Детей Ночи, что те с легкостью уподобляются ночным мотылькам, летящим на огонь. В этом смысле Итки мало чем отличался от хан’рэев, а потому, увидев женщину Отступника, он не смог скрыться в лесу, не узнав, что же с ней происходит. Несколько дней дэй’о крался следом за отрядом, высматривая, подслушивая, изучая повадки охранников. Особенно когда понял, что девушка – практически пленница огромного свирепого воина по прозвищу Волчара. Из разговоров воинов Итки узнал про нашествие Чардэйка, из них же о грядущей участи Хелит.

О да! Ее звали Хелит! Хе-е-е-елит! Красивое имя для… волшебного озера. Для девушки, впрочем, тоже. Дэй’о-альбинос ничего не слыхал про нынешнего Верховного Короля униэн, он даже не знал, как того звать, но, что правда, то правда, рыжий князь достоин стать королем. Великодушие к слабым ныне огромная редкость среди властителей.

Поначалу Итки не догадывался, как помочь Хелит. Но он знал один верный способ. Заступница никогда не отказывала в добром совете своему «сыну». Она увидит, как истово он молится, поймет, как чисты его помыслы, и услышит, обязательно услышит.

В небе над заснеженным лесом сорвалась звезда, упала, закатилась куда-то в холмы и горы Приграничья, канула, сливаясь с земной твердью. Это ли не чудо чудное, диво дивное? Или то сама Заступница снизошла?

Она пришла, бесшумно ступая по мягкому снегу, нежно поцеловала беловолосого дэй’о в лоб, и от ее незримого присутствия Итки внезапно стало совсем тепло. Он еще сильнее зажмурился от невыразимого никакими словами счастья разделенной любви, едва сдерживаясь, чтобы не заплакать. Заступница не любит слез.

– Помоги мне…

Итки мечтал лишь о том, чтобы однажды Она разрешила ему открыть глаза. Но только в Лучшей Земле дозволяется дэй’о смотреть Заступнице в глаза. В синие добрые ласковые глаза той единственной, которая не забыла об отверженных и обреченных на муки от рождения до смерти.

Зимний ветер показался Итки наполненным горячим духом летнего травостоя, свежего меда и теплого песка… Девушка-озеро не должна страдать. Он дождался удобного момента и осторожно взрезал ткань палатки, мысленно благодаря своего рыжего спасителя за великолепный подарок.

Эр’Иррин еще не знал такой осады: беспощадной, упрямой, исступленной. Казалось, дэй’ном перепутали твердыню Приграничья с Лот-Алхави, вознамерившись взять неприступную крепость штурмом во что бы то ни стало. К гордости Мэя осада Эр’Иррина оказалась для Чардэйка дорогостоящей и кровавой забавой. Не зря Рыжий вкладывал в его строительство все силы, знания по фортификации, опыт почти целого столетия беспрерывных войн и все, что осталось от души. Он лично нанимал каменщиков, сам проверял чертежи, сунул нос в каждую печь для обжига извести, три года неусыпно следил за рытьем колодца. Мэй даже успел пожалеть о том, что раньше… когда еще мог вкладывать в работу нечто большее, чем физическую силу, не строил замков и крепостей, отдавая предпочтение всяким мелочам, вроде оружия, украшений или других безделиц. Право слово, приятно видеть, как враги раз за разом обламывают зубы о твое последнее творение. Иного повода радоваться у Мэя не было. Стоило подняться на внешнюю стену и выглянуть в бойницу, чтобы утратить последние крохи доброго расположения духа, чудом оставшиеся от сна. Дэй’ном заполонили всю долину, их было больше, чем песка в море, чем змееглавых рыб в Бэннол. Казалось, весь Чардэйк отправился в военный поход. И тот факт, что большая часть воинства Эйгена – дэй’о, ничуть не утешал Рыжего. И не радовало отсутствие Йагра’су. Вигил будет гнать своих неполноценных сородичей на убой безо всякой жалости, пока не завалит их трупами окрестности Эр’Иррина. Благо, по-настоящему морозных дней пока не случалось, а то ведь Эйген мог из тел своих убитых построить рядом «контрзамок». А Эр’Иррин обороняло всего полторы сотни защитников, считая женщин.

Время шло, а никаких признаков, что Тир-Луниэн дал достойный отпор врагу, у обороняющихся не было. Теперь стало понятно, почему Чардэйк втянул Приграничье в затяжную войну на целое лето. Чтобы не удалось собрать мало-мальски приличного урожая. Кто ж станет крестьянствовать, если не сегодня завтра все пожгут-потопчут захватчики? Запасливый и дальновидный князь, конечно, сумел наполнить кладовые, но сто пятьдесят ртов кормить досыта сложно и накладно. Замок оборонялся, запасы муки и солонины медленно, но неуклонно таяли, Мэй мрачнел лицом и кричал в редкие мгновения сна, Дайнар только и делал, что бранился, Гвифин весь прокоптился магическими эликсирами и нес всякий бред, Даугир лежала в лазарете с простреленным легким. От Фест осталась пригоршня пепла – ее убили дэй’ном. Каждому – свое, да?

Но сдаваться князь Мэйтианн и его фиани не собирались ни при каких обстоятельствах. В крайнем случае, те мужчины, которые не падут в бою, умертвят женщин и раненых, а потом… Об этом эр’ирринцы старались не думать. Особенно на сон грядущий.

– Кай, ты бы пошел, проведал отца, – мягко посоветовал Гвифин.

Не ради воссоединения нэсского семейства советовал, а чтобы мальчишка подышал свежим воздухом. В каморке у ведуна стояла убойной силы вонь – нечто среднее между запахом кошачьей мочи и тухлой рыбы, от которой даже у привычного фрэя слезились глаза.

– А скоро ты закончишь? – уклонился от милости юный маг.

– Не скоро. Отрава должна еще настояться. Тебе не тошнит от вонищи?

– Мы привычные, – буркнул Кай. – Пущай воняет, лишь бы дэй’номов била наповал.

Приготовленным ядом потом смажут стрелы, и даже малая царапина убьет любого, в ком течет кровь Полночных. Гвифин откровенно гордился своим усовершенствованным рецептом, а потому запах его ничуть не смущал. Наоборот, чем сильнее вонь, тем крепче яд. Такая вот странная зависимость.

– Папаша твой обижается небось.

– Ему не до меня. Отсыпается после ночного дежурства, – нехотя пояснил парень, выказывая осведомленность о делах родни.

Шиан Медведь и еще несколько семей из общины переселенцев не ушли с остальными беженцами, а остались в Эр’Иррине, предпочитая сражаться за князя Мэя и разделить его участь. Однако же Каю воссоединение с родителями не принесло ничего хорошего. Шиан глядел на сына с плохо скрываемым ужасом. Особенно после очередного штурма, когда мальчишка хитрым пасом шуйцы и парочкой непонятных словесов живьем поджарил сразу нескольких дэй’ном. Да так, что они запеклись в собственных доспехах, точно моллюски в раковине. Шиан – человек откровенный, а потому сказал прямо: «Може, тебя, паря, не мои чресла породили? Уж не знаю, чего на твою мамку думать». Кай разве только не зарыдал в голос от жестокой обиды. А кто всегда говорил: мол, вот она – моя кровинушка, сыночек единокровный? Спрашивается, где справедливость?

– А правду говорят, что нашего князя папашка тоже шибко за волшбу ругал? – спросил вдруг юный маг.

– Кто говорит? – уточнил Гвифин, мысленно ухмыляясь.

«Вспомнили! Мудрецы твердолобые!»

– Люди… унияне… – смутился паренек.

– Финигас вообще был скуп на похвалы, особенно для Мэя; зачастую тот годами не слышал от отца доброго слова, но не за волшбу, как ты выразился, это точно.

– А за что?

– Он желал для Мэя высокой доли. Хотел, чтобы первенец превзошел всех и во всем.

– А князь?

– А он и превзошел, – вздохнул Гвифин. – Только Финигасу мало было и мастерства, и ведовства, и славы, и доблести. Ему всегда было мало.

На дне темных глаз ведуна вспыхнул нехороший огонек застарелого гнева. Вспыхнул и тут же погас, подергиваясь седым пеплом многолетней горечи. Сколько раз юный гордый княжич тихонько плакал от обиды, закрывшись от Гвифина толстой книгой, думая, что тот не слышит тоненьких всхлипов. Даже веки прикрывать не надо, чтобы снова увидеть, как на склоненной макушке мелко подрагивает огненный хвостик, сколотый серебряной заколкой. Потом Мэй научился давать отпор и орать научился не хуже папаши, и молчать по полгода. Странная у Финигаса любовь была к первенцу. Многие обманулись показной жесткостью, когда хотели стравить их меж собой. Если бы Гвифину даровано было зачать с женщиной дитя, то он бы очень хотел, чтобы его сын совсем немного, но походил и нравом, и даром на Рыжего Мэя, на Отступника.

– Родительская любовь – любопытная штука, Кай. Она эгоистична и требовательна. И нет-нет, а припомнятся под горячую руку да в запале ссоры все грешки чада, начиная от пригоршкового возраста и заканчивая вчерашним неласковым словом. Дитя уж само внуков нянчит, а для тебя оно остается несмышленышем и писклявым комочком плоти. Твоей плоти и крови! Вот и Финигас бесился, когда понял, что Мэю не нужно ноги переставлять, что у того и ум свой, и соображения, а, упаси Лойс, ума с талантом поболе, чем у родителя.

Кай внимал молча, никак не показывая своей заинтересованности в повествовании.

– А чего ж мой папаша взъелся? – с тоской спросил он еле слышным шепотом. – Едва ли не байстрюком обозвал.

– Он ведь на тебя столько надежд возлагал, – снисходительно пояснил ведун. – Думал, станешь его наследником в земледельческой работе, гордостью фермерского рода, а в старости – надеждой и опорой. На брата твоего, уж прости, он точно в этом деле кое-чего положил. И тут такая неприятность вышла – сын магом оказался. Ошибочка в планах и устремлениях, верно?

– Так я ж не виноват! – отчаянно пискнул паренек.

– Так и Мэй не виноват. Никто не виноват. Но кто ж признается?

– Я не хотел быть магом. Я хотел, как папаша… Я бы и сейчас… вернулся бы…

Эр’ирринский колдун грустно-прегрустно улыбнулся. Где-то он уже слышал что-то похожее. Где тот мальчик – сын простого хлебопека, который это сказал? Который никуда не собирался уезжать из маленького приморского городка, похожего на узорную шкатулочку, как все города Тир-Луниэна. Он не хотел колдовать, не хотел варить вонючих декоктов, не хотел дышать книжной пылью, а мечтал просыпаться задолго до рассвета, растапливать печь, месить загодя поставленное тесто, с легкостью тягая огромные тяжелые поддоны со свежей выпечкой, усталый, потный, но счастливый. А в праздники, распродав товар, ходить с детьми на пустынный пляж – купаться и собирать морских звезд. Разве тот мальчик хотел слишком многого?

– Забудь о плуге и посевах. Кто вкусил от могущества Силы, тот никогда не сможет вернуться. Не дадут. Да и сам не захочет, – молвил печально Гвифин. – Жизнь – не колокол. Качнул его вправо, а он потом снова влево пойдет. Из таких путешествий не возвращаются…

Ведун удивительным образом умудрялся одновременно пребывать разумом и в далеком прошлом и возле котла с варевом. Он моментально отметил, что вонь достигла апогея, и сразу же швырнул в котел ложку белого кристаллического порошка. Тот произвел самое благоприятное воздействие на нюх магов, убив весь запах сразу и на корню.

– Ну вот и готово! – радостно возвестил он, любуясь ядовито-желтым цветом отравы. – Теперь упарим все втрое, и будет нашим лучникам отличная подмога. Иди скажи лорду Мэю, чтоб не волновался.

Кай больше не стал противиться, безропотно отправился выполнять поручение. Мэя он любил и почти боготворил. Юнца не смущало, что его идеал грязен, измучен, небрит и за десять шагов от него шибает потом. Было бы странно, если бы розами, воду-то берегли для питья. Оно, конечно, снег можно растапливать, но то мера крайняя.

Навстречу Каю уже бежал кто-то из воинов-униэн, призывая мага к князю. На псарню. Срочно! Как говорится, на ловца и зверь…

Мэй сидел на корточках над мертвой сукой Ро. Любимица вдруг захворала, хотя князь от себя кусок отрывал, лишь бы та не голодала. Ни псари, ни Гвифин так и не смогли ничего поделать, хоть поили всякой дрянью целебной, колдовали и всяко-разно ворожили. Да только без толку. Ро исчахла за каких-то несколько дней.

– Ждала меня, – спокойно сказал Мэй, закрывая потухшие глаза псины.

Кай не удивился. Ро просто не могла умереть, не ощутив на своем лбу руку любимого, единственного и ненаглядного своего господина. Пожалуй, никто из обитателей Эр’Иррина не отказался бы от такой чести. И Кай, тоже.

– Сожги ее. Она достойна, – попросил Рыжий, с трудом отнимая пальцы от густой черной шерсти.

Юный нэсс только кивнул в ответ. Думал, князь будет плакать. У самого слезы наворачивались. Но глаза Мэя оказались столь же сухи, как его голос. Шелестящий и бесстрастный, словно пустынный ветер. «Неужто не жалко животину? Но, видно, сердце доброго князя окончательно спеклось в пламени битв. А еще говорят, будто он любит прекрасную далаттскую деву. Врут! Разве такой может любить?»

Князь сам вынес еще теплый труп на двор, уложил на снег и отошел в сторонку. Мол, делай свое дело, я свое сделал.

Заклинание и пассы руками получались у Кая уже без всякого напряга, сами по себе. Печальная обязанность сжигать тела мертвых была возложена на него, ибо дрова тоже были на вес золота.

Вспышка белого пламени превратила Ро в легкую кучку праха.

– Спасибо, в’етт, – молвил Мэй, крепко, до боли, сжав ладонь нэсса. – Я не знал, что делать с… телом. Не за стену же выбрасывать. Она была такая отважная.

Он будто пытался оправдаться, изрядно смутив паренька откровенностью. Это ж известно – униэнские князья никому отчета не дают, кроме самого Верховного Короля, а тут перед каким-то мальчишкой-колдунишкой. Непорядок!

Мэй выглядел настолько растерянным, словно не мог поверить в смерть Ро. Так по крайней мере показалось Каю. Но не спрашивать же, так это или нет?

Краток собачий век, ох и краток. По большому счету, он лишь в несколько раз меньше, чем жизнь нэсс. Только и успеет Рыжий Мэй привыкнуть к мальчику по имени Кай, а тот уже мужчина, а там и старость Каева не за горами. Несправедливо? Может быть. Но кому больней-то будет, когда уйдет душа огненного мага прямиком к Отцу и станет тоненьким рассветным лучиком? Старики шептались, что нэсс сотворены для радостей, а унияне – для горестей. Кай глядел на высоких красивых мужчин и женщин и не верил. Чего только старые да завистливые к чужой молодости не наболтают? А теперь, когда меж униэн очутился, до конца понял странную мудрость нэсскую. Не в сроках дело. Не может тот же князь Мэйтианн оставить ничего на потом, не может переложить на правнуков ни дел, ни долгов, ни трудов. Все униэн таковы. Вот и радуйся, нэсс, ибо не узнать тебе, чем обернется в грядущем самый малый поступок, наслаждайся неведением. Разве не счастье?

Усилиями Рыжего Мэя и его соратников Эр’Иррин основательно врос корнями в скальное основание, нарастил неприступные стены, ощетинился катапультами и стал тем, чем по замыслу изначально и должен быть – костью в горле у армии Чардэйка. И если Верховный Вигил рассчитывал на силу колдовства, то и тут Рыжий умудрился его обставить. Его огненный маг сумел дать отпор даже самой Эрайо’су.[22] Вот когда Эйген пожалел, что злополучный хан’наг Соган сдох слишком быстро. Погубленная им Йагра’су могла бы по нескольку раз поднимать мертвецов и бросать их на штурм Эр’Иррина снова и снова.

Верховный Вигил шел по дороге к неприступной крепости, проложенной так, чтобы любой пришелец был повернут к замку правым боком, не прикрытым щитом. Очень неуютное положение, и только черный узкий вымпел парламентера защищал Эйгена от дружного залпа эр’ирринских лучников. Но униэн не посмеют нарушить древний закон: «Переговорщик неприкосновенен».

Подъемный мост опустился, едва только вигил и двое его сопровождающих приблизились к краю неглубокого рва.

«Н-да, подкопа тут не сделаешь, – с сожалением отметил Эйген. – Сплошная скала».

Его собственное душевное состояние, к величайшему сожалению, было далеко от твердокаменности основания Эр’Иррина. Мысли о скорой встрече с Мэем у хан’анха холодили сердце. Эйгену просто не терпелось скорее скрестить взгляды с Рыжим. И если бы не абсолютное бесчестье, которое неминуемо последует, он бы пожертвовал собой, бросившись и заколов главного врага Чардэйка. Но тогда на всех дэй’ном падет страшное проклятие. Боги очень не любят, когда смертные презирают их волю. Пророчество не абсолютно, всегда есть крошечный зазор для выбора и случая. Именно такой щелочкой хотел воспользоваться Эйген.

Мэй не заставил себя ждать, проскочив через маленькую узкую дверцу в створке ворот, он явил себя парламентерам-дэй’ном во всей красе. Следом за ним за врата вышли Дайнар ир’Саган и Ллотас ир’Танно – самые давние и верные соратники. Но главный военачальник Чардэйка не удостоил их даже взглядом. Зато он не отрывал глаз от лица Рыжего.

Кажется, он помолодел с тех пор, как они виделись в последний раз. Такой же гибкий, ловкий и невозмутимый. И, к ужасу хан’анха, не только до ужаса похожий на Финигаса, но к тому же исполненный ярких сильных чувств. Куда же делась испепеленная гулкая бездна его души? Где безжизненная пустыня эмоций?

– Мэйтианн’илли… – процедил вигил сквозь зубы.

– Эйген’хан’анх…

Обращение – часть церемониала. Как и предъявление раскрытых ладоней друг другу и сопровождающим. Оба без доспехов, если не считать тонких кольчуг под сюрко,[23] оба безоружны – ни меча, ни кинжала, только щиты с личными гербами в руках соратников. Эйген в пушистой меховой шапке, Мэй простоволос.

– Что тебе надобно, Эйген’хан’анх? – спросил он после традиционного обмена кивками с остальными дэй’ном.

– Я хочу предложить тебе почетный плен именем Повелителя Чардэйка.

В глазах Рыжего мелькнуло искреннее удивление.

– Мне? Плен? – не поверил он.

– Тебе, Мэйтианн’илли, и только тебе, – надменно заявил Эйген. – Это большая честь.

– Твойумать! – воскликнул почти восхищенно униэн. – В кои-то веки Чардэйк мне что-то решил предложить и выбрал такой бесполезный дар. Повелитель и ты, хан’анх, превзошли наглостью самого Лойса.

– Оглянись, Мэйтианн’илли, и посчитай количество наших баллист и катапульт. Они сотрут Эр’Иррин с лица земли. К тому же мое войско уже рядом с Далаттом, армия хан’гора Ламмина на днях форсировала Сирону, и я не вижу достойного противника, который в силах воспрепятствовать нам разорвать Тир-Луниэн пополам. Может, ты знаешь такого человека, сын Финигаса?

Мэй никак не отреагировал на откровенную издевку.

– Даже нескольких: князь Хейнигин, мой брат Сэнхан, Лайхин Волчара, ну и наш добрый государь Альмар, разумеется, – ответствовал невозмутимо Рыжий. – Я и сам тебе могу жару задать, хан’анх, в крайнем случае.

Губы Эйген прорезала жестокая ухмылка, которая заставила поежиться Дайнара. Теперь он понял, зачем явился вигил. Вовсе не затем, чтоб предложить плен, будь он тридцать три раза почетным. И даже не затем, чтобы пугать осадными орудиями.

– Очень забавно, что ты упомянул последних трех. Видишь ли, они сейчас чрезвычайно заняты, чтобы помнить о судьбах народа и государства. Они охотятся на твою женщину – леди Хелит Гвварин.

Мэй молчал, а хан’анх уже не мог остановиться. Он просто упивался каждым словом, смаковал его как собственное наслаждение или как чужую боль.

– Причем по разным причинам. Сэнхан из-за того, что она сбежала и увезла с собой княжича Аллфина. Волчара из желания посадить на трон нового Верховного Короля. Альмар же, чтобы удержать на голове платиновый венец, – с наслаждением открыл глаза Рыжему на истинное положение дел вигил. – Я так понимаю, ты не знал, Джэрэт’лиг.

– Кто бы мог подумать, что ты падешь так низко, хан’анх, – равнодушно прошелестел в ответ Мэй, в точности копируя голос своего отца. – Прикрываться званием парламентера и бессовестно лгать каждым словом.

– Я лгу?

– Ты, хан’анх! – отрезал униэн. – Ни слова правды нет в твоих словах, кроме тех, что ты сказал про устремления Волчары и Альмара. Так это ни для кого в Тир-Луниэне не секрет. Волчара даже мне предлагал лот-алхавский трон. Тоже мне великие тайны. Ха!

– Позор! Властью в Луниэне уже вразнос торгуют, – фыркнул негромко один из дэй’ном, но Мэй не снизошел до него ни словом, ни взглядом.

– Я не имею привычки лгать, – откровенно возмутился вигил. – Твоя женщина давно уже сбежала из Галан Мая и теперь представляет прекрасную мишень для парней ир’Брайна или же Волчары, я уж не говорю про обычных разбойников, насильников и убийц. Отважная девица, но неосмотрительная.

Эйген сам не ведал, чего он ждет от Мэя в ответ, но уж точно не столь отстраненного безразличия.

– И каким образом увязаны между собой мой… почетный плен и Хелит? Не вижу логики. Я сдамся, ты меня замучаешь, но ни Хелит, ни Тир-Луниэну от этого никакой пользы. Ты решил меня напугать своими выдумками или баллистами? Так мои стрелки не менее меткие, чем твои, они сумеют попасть в твои орудия. Или думаешь, я так же трепетно дорожу собственной шкурой, как ты своей? – ухмыльнулся униэнский князь.

Хан’анх содрогнулся от возмущения. Зеленые насмешливые глаза, ядовитый язык Финигаса, чья презрительно-брезгливая гримаса застыла на лице Мэя – ненавистный Лойсов выродок издевался.

– Достанет того, что ты дорожишь белобрысой шлюхой из Далатта, – фыркнул Эйген. – Что еще хуже.

– Ты всегда так грубо говоришь о женщинах? – притворно удивился Мэй и, повернувшись к Дайнару, добавил: – Я же говорил тебе – он женоненавистник и трахает только мужиков.

Переговоры стремительно превращались в базарную склоку двух ангаек и вызывали лишь злость и азарт. А ведь Эйген дал себе труд прийти к стенам Эр’Иррина вовсе не для того, чтобы упражняться в остроумии с лукавым наглецом. Кроме того, вигил не видел никакой разницы, с кем спать – с мужчинами или с женщинами. Дэй’ном вовсе не считали мужеложство чем-то запретным. Мэя следовало выбить из колеи, заставить делать ошибки. Если, конечно, Кананга права и он действительно влюблен. По этим Финигасовым отродьям никогда не понятно, что у них на уме.

– Я скоро с величайшим удовольствием оценю преимущества женского тела, ежели таковые имеются. Имеются ведь? А, Джэрэт’лиг?

– Всяко лучше, чем с неполноценными дэй’о, – хмыкнул Мэй. – А! Я догадался! Ты пришел рассказать мне о своих альковных планах! Что ж, похвально, очень похвально, я могу поделиться некоторым опытом. Женщины меня всегда любили.

– Не стоит волноваться, я подробно расспрошу Хелит, – парировал вигил.

Видит Лойс, это было глупо и нелепо – два могущественных врага, взрослых мужа, прирожденных воина переругивались, как мальчишки-подростки, безуспешно пытаясь поддеть друг друга. Еще немного – и дело дойдет до снятых штанов и сравнения достоинств – у кого больше. Так недолго приморозить самое дорогое.

– Тебе не стоило тратить время и силы, вигил, я не поддамся на провокации, – уверял Рыжий. – И не сдамся. С чего бы это? Эр’Иррин продержится до самого Даэмли. Может быть, это мне стоит предложить тебе почетный плен? Пытать-то я тебя уж точно не буду, – хамски заявил он.

Высокие скулы хан’анха окрасились легким румянцем, выдавая крайнюю степень бешенства.

– Ты пожалеешь!

– Ты тоже!

Эйген не побоялся повернуться к Мэю спиной, когда уходил. Если бы он только знал, каким это было искушением для униэн, непременно возликовал бы, ибо добился, чего хотел. Вопреки всем доводам рассудка Рыжий поверил хан’анху. Почти сразу. Тем более все стало понятно, когда он встретился глазами с Дайнаром. Виноватыми-виноватыми…

– Ты хорошо запомнил его одежду? – требовательно спросил Эйген у второго своего спутника, за все время не вымолвившего ни звука. – Ты почувствовал его образ?

– Да, мой господин, – отозвался тот и низко поклонился. – Не извольте волноваться, мы с Арра’су сделаем все, как надо. Ни один из магов униэн не сможет определить подмену.

– Даже Читающая?

Колдун с укоризной посмотрел на хан’анха.

– Читающая сможет все, вы же знаете. Но я сомневаюсь, чтобы поддельные тряпки Рыжего повезли к ней.

– Будем надеяться, – процедил Верховный вигил. – И поторопитесь там с Арра’су.

Мэй медленно перечитал запоздавшее послание брата. Потом еще раз и понял, что ничего не сможет сказать Дайнару. Ни поблагодарить, ни отругать. Всякое действие ныне утратило малейший смысл. Разумеется, можно устроить соратнику разнос, тем более что Дайн готов принять любое наказание. Справедливое или несправедливое, неважно.

А вот при мысли о Хелит Рыжему становилось плохо. Словно на грудь лег огромный тяжелый камень, не дающий как следует вздохнуть. Из-за этого проклятого «камня» невозможно ни есть, ни пить. Забытое чувство вернулось к Мэю так же внезапно, как когда-то покинуло. Его невозможно было не узнать. И звалось оно – Страх. Он растекся по жилам холодным огнем, одновременно замораживая и выжигая все нутро, так внезапно, что Рыжий растерялся. Столько лет он не боялся ни за себя, ни за родню, ни за кого.

Хелит, что же ты наделала? Где ты теперь? Что с тобой? Всевозможные ужасы разъяренными дикими пчелами роились в его голове, жалили разум изнутри. Кровавые сцены насилия, которым он не раз становился свидетелем, вставали пред мысленным взором, словно кислотой выжигая глаза. Ведь с одинокой беззащитной женщиной можно сделать все что угодно. Все! Боги!

Мэй почувствовал, что задыхается, его рот заполнился желчью, он встал из-за стола и прошелся от стены к стене, пытаясь усмирить невыносимую боль в сердце. Казалось, оно сейчас лопнет, разорвется на части, взломав тесную клетку ребер.

Так болит зуб – редкий случай среди униэн, но такое иногда происходит. Когда нет покоя, и человек мечется, не в силах остановиться. Встает, ложится, садится в мучительных поисках наиболее удобного положения, чтобы только перевести дух. После долгого блуждания по просторной светелке внутри надворотной башни Мэй все-таки сумел найти позу, в которой он мог и дышать и даже немного думать – согнувшись и упершись руками в стену, словно пытаясь сдвинуть ее с места. Со стороны казалось, что не слишком трезвый князь пристально изучает носки своих сапог.

– Мой лорд, что с тобой? – вдруг испуганно спросил Дайнар. – Что ты делаешь?

– А?

Мэйтианн с удивлением увидел свежие капельки на полу. Осторожно и недоверчиво провел пальцем по ресницам, попробовал их на вкус. Потом присел на корточки коснулся мокрых пятнышек.

– Что это? – прошептал он, не смея поверить увиденному.

– Слезы…

Князь опустился на колени, уселся на собственные пятки и закрыл лицо ладонями.

«Боги! Ито Всеблагая! Хелит любимая! Я снова стал живым человеком! Я вернулся!» – думал он, медленно и мучительно воскресая из мертвых.

Всю ночь они шли через лес без остановки. Дэй’ном-альбинос вел троицу беглецов какими-то тайными звериными тропами, старательно упреждая возможную погоню. Пришлось довольно долго бежать по берегу незамерзающего ручейка. Ноги промокли, и к рассвету Хелит вообще не чувствовала ступней.

– Снимайте сапоги! – решительно приказал альбинос, едва они остановились в густом и темном ельнике.

Но у Хелит не было сил и пальцем пошевелить. Тогда дэй’ном сам содрал с ее ног обувь и стал тщательно до красноты растирать ступни и пятки.

Ранх последовал его примеру, занявшись своими ногами.

– Я не могу, – простонал Аллфин голосом умирающего.

– Сейчас! Я тебе помогу, лорд, – отозвался Итки и метнулся к измученному княжичу.

Но едва вызволитель прикоснулся к мальчишке, тот со всего маху пнул дэй’о в грудь.

– Не подходи, мразь!

Итки ничуть не удивился, встал, отряхнулся и как ни в чем не бывало вернулся к Хелит. Все своим видом говоря: «Ну, не хочешь, как хочешь. Чего сразу пинаться?»

– Если ты думаешь, что я буду тебе ноги греть, то ты сильно ошибаешься, – сказала девушка. – И Ранх не будет. Так что, либо сам, либо мучайся с обмороженными ногами.

Несмотря на жестокий марафон по зимнему лесу, она до сих пор не могла поверить в неожиданное спасение. Будто это Великие Духи ниспослали в помощь беловолосого и красноглазого дэй’о, похожего на инопланетянина. Это странное хрупкое существо сразу понравилось Хелит своей беззащитностью и какой-то изысканно-трогательной уродливостью. Его призрачные крылья, которые ей все время мерещились, чем-то напоминали стрекозиные. Жаль только, что они были перекручены и изломаны. Прозрачные кривые культяпки вместо роскошных ажурных крылышек, треугольное костлявое личико, алые глазищи, тонкие пальцы с распухшими суставами – искалеченный принц, изгнанный из цветочной страны дюймовочкиных эльфов за ужасное преступление.

«Какие бывают преступления в Цветочной Стране Вечного Счастья? Или как там было у Андерсена? Может быть, изменил Дюймовочке с какой-нибудь легкомысленной эльфочкой?» – отстраненно размышляла Хелит. Уж больно внезапно и стремительно случился побег из лагеря Волчары. Не успела как следует отчаяться, и вдруг из ниоткуда появляется это инфернальное создание, предъявляет охотничий нож Мэя и двумя словами убеждает пленницу следовать за собой. А униэн сразу же верит словам дэй’о и не сомневается в его благородстве. Не иначе боги потихоньку начали сходить с ума, наблюдая за перипетиями жизни Хелит.

– Аллфин, нельзя быть таким, – по возможности мягко сказала она. – Он ведь не виноват.

– Плевать мне! Это же дэй’о! – возмутился княжич. – Урод и выродок.

– Тебе больше по душе такой красавец, как Волчара?

– Мне по душе униэн, а не всякие белобрысые твари, – зло прошипел Аллфин. – Небось клинок дядькин украл.

– Это – подарок, – сказал Итки и прижал к груди нож.

– Как же! Подарок! Ты еще скажи…

– Заткнись! – прикрикнула Хелит. – Закрой рот немедленно! Иначе получишь по зубам!

Княжич испуганно уставился на девушку. Он успел узнать, что она всегда держит слово. Сказала «по зубам», значит, будет именно по зубам. Причем в полную силу. Дядюшка выбрал в суженые суровую женщину.

Ранх откровенно побаивался красноглазого дэй’о и сторонился, подозревая в нем проклятого. А проклятье, согласно ангайским поверьям, штука заразная.

Но Итки не смущали ни ненависть юного рыжего униэн, ни страх ангая, он привык к такому обращению еще в Чардэйке. Лишь бы девушка по имени Хелит не отвратила своего ясного взора.

– Ты отведешь нас в Далатт? – спросила она.

– Конечно.

– А это далеко?

– Нет, всего лишь несколько дней пути, – заверил ее дэй’о. – Вы уже согрелись? Отдохнули?

И был чрезвычайно удивлен, узнав, что беглецы ни капельки не отдохнули. Наоборот, они совершенно не способны встать на ноги.

– Надо бы идти дальше, – растерянно пробормотал он, оглядываясь вокруг. – Волк уже отправил вслед погоню. Надо бежать.

Он был прав. Пошел снег – лучший друг преследуемых.

– Я никуда не пойду! – воскликнул Аллфин.

– Пойдешь, еще как пойдешь.

Сказать по правде, Хелит с величайшим трудом встала с пенька, но лучший пример, как известно, личный. Если слабая женщина способна преодолеть себя, то молодому наследнику Галан Мая сам Лойс велел проявить мужество, присущее внуку Финигаса.

До самой ночи они брели гуськом через метель, останавливаясь только для того, чтобы проглотить по кусочку лепешки, случайно прихваченной с собой, и заесть его снегом. И только когда совершенно стемнело, Итки привел всю компанию на заброшенный хутор. К тому времени они настолько устали и вымотались, что, не разбирая рас и титулов, сбились в тесную кучку, прижались друг к дружке и сразу же задремали. В пустой вымороженной избе, по крайней мере, стены защищали от пронизывающего ветра.

Хелит уткнулась носом в макушку Аллфина, спину ей грел Ранх, а ноги – Итки. Видят боги, они были почти счастливы, обретя долгожданный покой. И благородный княжич с радостью принял тепло презренного дэй’о, которое этой ночью означало жизнь.

«Интернационал…» – стало последней мыслью девушки перед тем, как сон укрыл ее пушистым мягким крылом.

Хелит снилась Алиночка с изумрудными стрекозиными крылышками. Она сидела на кровати и читала книгу. Наверное, «Гарри Поттера» или про котов-воителей Эрин Хантер. Дочка сидела спиной, а Хелит стояла в дверях детской. Так часто случалось в прошлой жизни. Невозможно, просто невозможно налюбоваться на хорошенькую ладную девочку, и так хочется ухватить и навеки запечатлеть в памяти ее детские неповторимые годы. Алиночка закрыла книгу, сложила свои волшебные крылышки и легла, прижавшись щечкой к подушке. Пухлые щечки, еще не успевшие утратить почти младенческой округлости, слипшиеся реснички. Ты плакала, деточка моя? Стремительное летучее время, отделяющее дитя от подростка, час до пробуждения женственности, минута до угловатой неловкости переходного возраста, миг до преображения.

– Мамочка, – всхлипнула Алина и тихонько заплакала.

– Я тут! Я с тобой! – крикнула Хелит… и проснулась.

В хрустальной предутренней тишине ее вопль всех перебудил.

– Кажется, ветер утих, – сказал негромко Итки, внимательно прислушиваясь.

Утих не только ветер, исчезли абсолютно все звуки. Домик замело по самую крышу, и это спасло беглецов от холодной смерти. Толстый слой снега не грел, но не давал морозу добраться до спящих.

Ранх выломал из пола несколько досок и развел костер, чтобы растопить в котелке немного снега и попить горячего. У Итки в самодельном мешочке из заячьей шкурки нашлись две пригоршни сухих черных ягодок, которые тут же были брошены в кипяток. Пахли они восхитительно, если не сказать – дивно. Такого аромата Хелит никогда раньше не ощущала. Что-то среднее между ежевикой и черноплодной рябиной, при том еще невероятно вкусно. Варево отхлебывали по очереди из деревянной чашки, обжигаясь и поскуливая от удовольствия, и по венам разливалось животворное бодрящее тепло.

А за стенами их ненадежного укрытия разгорался лютый морозный день. Он жестокой рукой расчертил ослепительно синее небо тоненькими серебристыми мазками высоких облаков, полагая, что ночная метель надежно укутала землю и лес. Какое дело зимнему дню до двуногих смертных, рискнувших отправиться в опасный путь? Были бы здравы елки и глирны, покойны тридесятые сны медведей и радостен бег волчьей стаи на тропе охоты. Люди сами обязаны о себе позаботиться, ежели жить хочется. Хочется ведь? То-то же!

Итки хватило одного взгляда на зимнюю безмятежность утра, чтобы сильно призадуматься и усомниться в правильности своего выбора. Хелит может замерзнуть насмерть вместе с малолетним сородичем и ангаем. А дэй’о совершенно не желал ей зла.

– Дальше мы пойдем вдоль реки. Это небольшой крюк, но в лесу не так холодно, как на равнине.

Разумеется, они сбежали из лагеря Волчары не в нижнем белье, а постарались надеть под куртки все теплые вещи, но по такому морозу лучше всего подошли бы длиннополые тяжелые шубы. Путников спас только энергичный шаг и немного еды. Итки умудрился найти кладовку какой-то здешней белки, полную вкусных жирных орехов. Но ночевать пришлось в лесу, в специально выкопанной в сугробе траншее на лапнике, им же укрывшись сверху. Очень неудобно, зато тепло.

По дороге в Далатт Хелит наконец-то по достоинству оценила выносливость и живучесть, доставшуюся униэн в дар вместе с божественным огнем. Силы появлялись где-то за гранью обычных человеческих возможностей, когда казалось, что больше нельзя сделать и шага вперед, девушка заставляла себя двигаться, ноги подчинялись и шли дальше. Более того, они с Аллфином умудрились тащить на себе Ранха, которому пришлось хуже дэй’о и униэн.

Но кто-то замолвил словечко за голодных беглецов пред Великими Духами и Владыками Стихий, чтобы снегом запорошило глаза преследователям, не треснул под ногами лед, чтоб в силок попалась куропатка, а под глубоким сугробом красноглазый дэй’о учуял ловчую яму. Разминулись они со стаей волков и подозрительной семейкой бродячих нэсс, благополучно обошли стороной стоянку браконьеров, незамеченными миновали несколько деревушек. Словом, кто-то сильно хотел, чтобы Хелит добралась до своей вотчины целой и невредимой.

Голод и крадущаяся по пятам смерть от холода быстрее, чем все нотации и морали, сделали упрямого Аллфина шелковым и послушным. Он уже не чурался красноглазого дэй’о, а еще через два дня, оказалось, что ближе приятелей в целом мире не найдется. Во всяком случае, Хелит на Мэева племянника нарадоваться не могла. Рыжий малолетка оказался и выносливым, и упорным, и даже добрым. По-своему, конечно.

Но под стенами Далатта Хелит ждало немалое разочарование. Город и окрестности были буквально наводнены солдатами со всего Тир-Луниэна, а над дворцом рядом со знаменем с цветком Пятилистником Кер развевался королевский штандарт. Надо сказать, что Хефейд добросовестно выполнил пожелания владетельницы, потратив лето и осень на восстановление стен, приобретение катапульт и прочие меры обороны. Она как в воду глядела, а теперь и перед Альмаром не стыдно, и город в относительной безопасности. Но само по себе присутствие короля в Далатте сильно осложнило исполнение задуманного. Так просто во дворец теперь не попадешь, это понятно. И разумеется, ир’Брайн тут как тут. Куда ж без него, родимого?

– Надо их отвлечь, – предложил Аллфин.

Хелит с подозрением покосилась на княжича.

– Закидаем стражников снежками?

– Шутка такая? Нет! Я пойду во дворец и потребую встречи с королем. Как наследник Тир-Галана. И пока государь будет удивляться…

– И пока пошлет ир’Брайна лозину резать на розги… – ухмыльнулась девушка. – Тот сразу догадается, что где ты, там и я.

– Тогда надо послать весточку мадду Хефейду, – заявил Ранх.

– Тебя сразу опознают.

– Думайте скорее, миледи, – вздохнул Итки. – А то либо мы замерзнем, лежа на снегу, либо нас заметят.

И жалобно поглядел на Хелит. Кому-кому, а ему-то вовсе не улыбалось добровольно идти в стан униэн.

– Под дворцом есть подземный ход, который ведет куда-то за стены города. Вот если бы найти это место, – вспомнила Хелит. – Один коридор был сырой, значит, вел к реке.

Разговоры о подземельях невероятно заинтересовали Итки, он стал выспрашивать подробнее, докапываясь до мелочей, даже попросил нарисовать примерный план дворца. Дэй’о оказался бóльшим знатоком в рытье ходов, чем можно было подумать. И прекрасно разбирался в защитных ловушках.

– Я был помощником жреца в Драконовом Храме, – скромно пояснил он. – Мне по должности полагалось.

Знания Итки пригодились лишь отчасти, когда пришлось искать вход в подземелье. Полночи излазив по высохшим обледенелым зарослям камышей, они нашли нужное место. В обрывистом овражке, заросшем густым кустарником, который надежно маскировал крошечную пещерку. Риск был огромен и не только из-за возможных ловушек. Подпорки внутри хода могли рассохнуться, и тогда при малейшем неловком движении на лазутчиков обрушатся тонны смерзшегося грунта. Немного поколебавшись, Хелит решила, что отступать поздно. А если честно, леди Гвварин настолько вымоталась, что наплевала на все возможные риски. Перебор получился с опасностями. Хрупкая далаттская дева успела привыкнуть к тому, что ее жизни каждый миг грозят десятки опасностей, она устала бояться. Просто устала.

Впереди шел Итки, следом Ранх, потом Хелит и в арьергарде Аллфин. Хотя говорить «шли» было бы изрядным преувеличением. Скорее медленно ползли на четвереньках, то и дело врезаясь головой в зад впереди идущего. Только это обстоятельство и примирило княжича с его положением. Как бы хорошо он теперь ни относился к Итки, но упираться носом в зад дэй’о… такого уровня толерантности Аллфин еще не достиг.

В подземелье царила вечная сырость, отчего холод стал совершенно непереносим.

– Аллфин! – сказала Хелит зловещим голосом, когда они добрались до тайной гробницы Ридвен. – Хочешь, я тебя кое с кем познакомлю?

– С кем? – испуганно прошептал княжич.

– С одной интересной дамой, – заинтриговала его девушка. – Не пожалеешь.

Второй раз вскрыть погребение оказалось делом плевым. В прошлый раз Ранх просто прислонил сорванную с петель дверь к проему. Саркофаг, накрытый полуистлевшим полотнищем, стоял на прежнем месте, а в нем безмятежно покоились кости древней воительницы.

– Знакомься, юный Джэрэт’лиг, это – Ридвен Ястребица, – объявила Хелит.

Череп с роскошной прической нахально скалился со дна саркофага.

– Привет, старая сволочь, – ласково молвила она, почти с любовью разглядывая свою прародительницу. Ну, почти свою.

Видит Лойс, если старушка смогла из гроба добиться того, чего хотела, то при жизни для нее вообще не существовало никаких преград.

– Почему-то мне кажется, что ты не станешь возражать, если я еще немного пограблю твою гробницу, Ридвен?

С этими словами леди Гвварин без всякого стеснения начала снимать с иссохших фаланг золотые колечки-коготки. Итки искренне восхитился, Аллфин едва ли не до икоты перепугался такого откровенного святотатства, а Ранху было глубоко плевать. У него чудовищно распухли и болели отмороженные ноги.

Казалось бы – носить на пальцах золотые когти не слишком удобно, однако Хелит еще раз убедилась, что Ридвен знала толк в украшениях. Колечки сидели как влитые и совершенно не мешали.

– Можешь звать меня теперь Лара Крофт, – заявила далаттская владетельница обобранному скелету.

– А кто такая ларакрофт? – полюбопытствовал дэй’о.

– Расхитительница гробниц, – пояснила Хелит, жалея о вооружении знаменитой героини.

Два автоматических пистолета ей сейчас бы совершенно не помешали, мягко говоря. Не говоря уж о старом добром пулемете «а-ля Анка», с которым можно было бы разогнать всю армию Чардэйка к лойсовой матери.

– Вы знали, что когти волшебные? – снова поинтересовался Итки.

– Н-е-е-е-т…

Если бы Ридвен была жива и увидела выражение лица Хелит, то, верно, померла бы снова, но уже от смеха.

«Старая стерва! – с восхищением подумала девушка. – Конечно же, она никогда не стала бы носить эти колечки исключительно ради эстетического удовольствия. Накладные ногти в Тир-Луниэне еще не скоро будут в моде. Об этом можно было бы давно догадаться!»

Покойная воительница сумела-таки удивить наследницу своего чародейского оружия. Копье и когти шли комплектом, иначе их не похоронили бы вместе с хозяйкой. Осталось только испытать, как они взаимодействуют. Если наконечник сам по себе стреляет молниями, то что же будет, если взять его руками со съемными «когтями»?

Вполне естественно, что Альмар не стал занимать комнаты отсутствующей хозяйки. В огромном и запущенном Далаттском дворце комнат, комнатушек и комнатищ имелось превеликое множество. Выбирай апартаменты на свой вкус, но не жалуйся на пыль, пауков и кошек. Ибо обилие мохнатых тварей и хвостатых зверюг есть непременный атрибут исконно далаттского гостеприимства, мало чем отличающегося от полного пренебрежения. Оллесовы порядки не изменились с тех самых пор, как здесь подряд две сотни лет правил суровый нелюдимый воин, сумевший отобрать у своего государя самую прекрасную и желанную женщину. Лишь на заре ранней юности Альмар посещал этот город и с тех пор ни разу не нашел в себе сил навестить дом, где прожила последние годы Ллефел. Но война есть война, и на ней нет места трогательным воспоминаниям о неразделенной любви. И все же… Верховный Король, как потерянный, несколько дней бродил по анфиладам дворца, где свистели ледяные сквозняки. То ли пытаясь понять, как могла леди Ллефел променять утонченную роскошь Лот-Алхави на пыльный сонный склеп, то ли ища ответ на мучивший его долгие годы вопрос: любила ли она Оллеса на самом деле или все-таки мстила недоверчивому королю. Ллефел родила мужу троих детей – сыновей и дочь и, согласно официальной версии, не смогла пережить безвременной гибели первенца. А на самом деле? Молчит мраморное изваяние, отдаленно напоминающее своими идеальными чертами жившую здесь когда-то женщину, молчит холодный горельеф на гробнице Оллеса в семейной усыпальнице. Грустно, грустно…

Впрочем, печальным воспоминаниям государь Альмар предавался исключительно в свободное от военных совещаний и заседаний Совета время. Представители всех Домов Тир-Луниэна съехались в Далатт, за исключением лорда Хейнегина, остановившего продвижение войска Ламмина. Альмар, как никто, понимал, насколько уязвим сейчас, когда враг захватил часть Исконного Тир-Луниэна. Пока драка шла в Приграничье, Высокие Лорды смотрели на войну, как говорится, сквозь веера своих женщин, то есть как на нечто далекое и отстраненное. Тем паче Отступник Мэй сам вызвался стеречь рубежи. Но когда Чардэйк начал масштабное нашествие, все вдруг спохватились и всю вину возложили… правильно, на Верховного Короля. На кого ж еще?

Последним в Далатт явился злой, как тысяча дэй’ном-берсерков, Лайхин Волчара. И сразу же, воды не испив, потребовал экстренного созыва Королевского Совета. Мол, отечество в опасности и враг на пороге, так чего ж мы медлим? Альмар не стал противиться. Хотят откровенного разговора – пожалуйста! Только чтоб потом без обид. Хотя, когда это совет заканчивался тихо-мирно и без единой разбитой благородной рожи?

В бывший кабинет Оллеса набилось столько народа, что даже разжигать камин не потребовалось, так густо надышали самые знатные и могучие воины Тир-Луниэна. Кстати, и без вина тоже можно спокойно обойтись. Кое-кто накануне приложился к бочонку вина из запасов леди Гвварин.

Когда Альмар вошел в комнату, шум сразу же стих, присутствующие вскочили, почтительно кланяясь Верховному Королю. Это – хороший знак. Значит, еще не все потеряно.

Король занял место во главе стола и спокойно оглядел собравшихся, его темные глаза скользнули по знакомым лицам. Лорд Гваихмэй – самый старый из Высоких, белый, как лунь, мрачный и вечно раздраженный. Лорд Ольвен – заядлый спорщик, безраздельный господин самой щедрой житницы Тир-Луниэна – благословенной долины Куаль. Красавчик Сайнайс, выглядевший в зрелом возрасте, как юноша-подросток. Горе тому, кто обманется синим сиянием его огромных очей и решит, будто тонкие пальцы не держали ничего тяжелее кубка с вином или кисточки живописца. Обманчива красота униэн. Лорд Сайнайс мог голыми руками убить шестерых легко вооруженных воинов. В его роду вот уже тысячу лет культивировали и развивали искусства рукопашного боя. Ранэль по прозвищу Золотой Лебедь спал на ходу, ведь еще два дня назад он бился с дэй’ном. И со своего места встал с трудом и, сев обратно, тут же положил голову на сложенные руки. Но лучше не обольщаться: дескать, Лебедь дрыхнет и ничегошеньки не слышит. Все он слышит и выводы делает быстрее других. А вот и Орэр’илли всегда готов все поставить с ног на голову, додумать, о чем не говорили, и накрутить себя. Такого мнительного человека еще поискать.

Лорд Сэнхан Джэрэт’лиг молчит и прячет глаза, явно зол и с жестокого похмелья. Он неприязненно переглядывается с Волчарой. За его спиной лорд Тиншер. Тот последний, кто видел Отступника Мэя живым. И в связи с недавними событиями, скорее всего, останется таковым. А к Альмару в сны скоро будут приходить сразу двое братьев Джэрэт’лигов – старший и младший.

– Ну что ж, благородные господа, начнем, пожалуй, наш совет. Раз уж мы собрались здесь в столь ранний час, – молвил король. – Выслушаем же лорда Глайрэ.

Лайхин не заставил себя упрашивать. Он вскочил так резко, что опрокинул стул.

– Войско собрано, ополчение рвется в бой, даже наемники из ангай и те готовы, но мы почему-то не двигаемся с места. Государь дожидается, пока Эйген осадит Далатт или когда ему пришлют голову Рыжего? Я никогда не любил Отступника, скажу прямо, я его и сейчас ненавижу, но сидеть и ждать, пока Верховный Вигил окончательно растерзает Эр’Иррин и все Приграничье, подло!

Альмар нахмурился:

– Лайхин, вы призываете поспешить на помощь Мэю? А ведь он сам вызвался пожертвовать собой ради отчизны и народа.

Ледяные глаза Волчары подозрительно заблестели.

– Государь так настойчиво ждет самопожертвования от всех нас, что, если мы случайно не торопимся, жертвует нашими жизнями по собственной воле и усмотрению, – прошипел он.

Лайхин нарывался, откровенно и без всякого стеснения провоцируя Верховного Короля на скандал.

– Чардэйк выбрал не слишком удачное время, чтобы напасть…

– Для кого неудачное? – перебил Альмара Золотой Лебедь. – Для нас или для них? Не думаю, что хан’анх вкупе с Повелителем такие уж дураки. Это нам повезло, что Мэй все лето держал Чардэйк в Приграничье, и мы сумели вырастить и благополучно убрать урожай.

Раньше он короля никогда не смел перебивать.

– Мы выступим сразу после Дня Безымянных. Это решено! – повысил голос Альмар.

– Кем решено? – взвился Волчара.

– Мною и Советом. Пока вас не было, лорд Глайрэ, нам пришлось решать государственные вопросы. Где вы, к слову, были?

В интонациях государя читался подтекст, заставивший Лайхина побледнеть. Он метнул подозрительный взгляд на Риадда ир’Брайна, молчаливой сумрачной тенью замершего за креслом короля.

– У меня были важные дела, – отрезал Глайрэ’лиг.

– Важнее, чем война с Чардэйком? – ядовито вопрошал Альмар.

Но Волчара не стушевался, как предполагалось. Чего-чего, а решимости ему было не занимать. Он уперся руками в столешницу и подался вперед.

– Помочь даме в час невзгод – обязанность рыцаря и благородного человека, государь. Разве не так, лорд ир’Брайн? Не затравить, заметьте, а помочь и защитить.

Воцарившаяся тишина нарушалась лишь тяжелым дыханием Сэнхана. Все прекрасно поняли, о какой даме шла речь. Сплетни о бегстве леди Гвварин поползли по столице едва ли не сразу. И только неимоверными усилиями агентов Риадда они не успели дойти до Приграничья. А сама Хелит как сквозь землю провалилась. Вместе с сыном Сэнхана.

– Ты видел моего сына, Лайхин? – спросил требовательно тот.

– Как тебя сейчас. Жив, здоров и… невоспитан. Но кто-то… – Волчара сделал многозначительную паузу. – Кто-то выкрал его вместе с Хелит.

– Вот как?! – Брови короля удивленно взлетели вверх.

Он-то полагал, что леди Гвварин уже на полпути в гарем какого-нибудь ангайского царька. Или лежит в канаве с перерезанной глоткой.

– Ага! Именно! Я полагаю, кое-кто знает, где сейчас находится Аллфин и Хелит.

Высокие лорды, не сговариваясь, синхронно повернули головы и посмотрели на ир’Брайна. Даже король. Сэнхан встал.

– Если с моим сыном и невесткой что-то случится… я сожгу тебя заживо, Риадд. И… – Желваки на скулах князя Тир-Галана ходили ходуном. – Мне не нужен Верховный Король, предающий своих друзей и воюющий с невинной юной женщиной.

Альмар ответил самым будничным и спокойным тоном, на какой был способен.

– Ты понимаешь, что твои слова означают мятеж, лорд Джэрэт?

В этот самый миг, когда Сэнхан уже успел открыть рот для отповеди, дверь в кабинет разлетелась на мелкие щепочки. В освободившемся дверном проеме стояла Ридвен Ястребица.

У Риадда ир’Брайна нервно дернулась щека, Сэнхан закашлялся, а Лайхин стал нащупывать под собой опрокинутый стул.

Нет, разумеется, сама воительница не поднялась из гробницы, но ее неистовый дух глядел из светлых ярких глаз леди Хелит Гвварин, прадочери великой королевы. Растрепанная, перемазанная грязью с ног до головы, с шелушащимися пятнами на лице, она тем не менее крепко и недвусмысленно сжимала в руках мерцающее серебристым светом копье, нацеленное в сердце Верховного Короля Тир-Луниэна. Золотые когти на красных распухших пальцах, перекошенные в усмешке потрескавшиеся, кровоточащие губы. А рядом с ней рыжий княжич, обмороженный ангай и жуткий красноглазый дэй’о – маленькая, но непокоренная армия отчаяния.

– Где Мэй? – спросила она у Альмара хриплым простуженным голосом.

– Он в плену, – тихо ответил он, прощаясь с жизнью.