Глава 20.

Ловушка для Орлаг готова. Я провожу весь день с Мадоком, обсуждая подробности. Мы выбрали три конкретных времени и места, где Подводный мир мог нанести удар с некоторой уверенностью:

Первое — сама лодка с приманкой, что очевидно. Требуется хоб, который притворится Оуком в плаще, и сама лодка должна быть зачарована на полёт.

Второе — во время приёма Тарин, когда Оук сам уйдёт в лабиринт. Часть растений будет заменена на лесных жителей, которые будут оставаться невидимыми, пока не нужно будет атаковать.

И третье — прибытие в поместье Локка на свадьбу. Оук выйдет из кареты на открытый участок земли, видимый с океана. Мы также будем использовать приманку. Я подожду с настоящим Оуком в карете, пока остальная часть семьи выйдет и, надеюсь, что море ударит. Затем повозка развернётся, и мы полезем прямо в окно. В этом случае деревья у берегов будут полны спрайтов, готовых разыскать обитателей Подводного мира, а под песком будет закопана сеть, способная поймать их в ловушку.

Три шанса поймать Подводный мир в попытке навредить Оуку. Три шанса заставить их пожалеть о попытке.

Мы также не будем пренебрегать защитой Кардана. Его личные стражи в полной готовности. У него есть собственная группа лучников, которые будут следить за каждым его шагом. И, разумеется, наши шпионы.

Тарин хочет провести последнюю ночь перед свадьбой со своими сёстрами, поэтому я упаковываю платье и серьги в сумку и привязываю к спине лошади, которую я однажды взяла с собой в Инсвил. Я привязываю Закат к задней части следа. А затем еду в поместье Мадока.

Ночь прекрасна. Ветер воет между деревьями, благоухая ароматом хвои и сосен. Я слышу стук копыт издалека. Лисы откликаются друг другу. Отголосок музыки флейты доносится откуда-то издалека вместе с песней русалок, поющих свои высокие бессловесные песни на скалах.

И, внезапно, слышится топот копыт. Через лес проезжают наездники. Семеро сидят на спинах истощенных лошадей с жемчужными глазами. Их лица и броня покрыты белой краской. Я слышу их смех, когда они разделяются. На мгновение мне кажется, что это какая-то ошибка.

Один из них достаёт топор, сияющий под светом луны первой четверти, вызывая холод в моей крови. Нет, здесь никаких ошибок. Они пришли, чтобы убить меня.

Мой опыт борьбы на лошадях маленький. Я думала, что стану рыцарем Эльфхейма, защищающим тело и часть какого-то королевства, но не буду участвовать в битвах, подобно Мадоку.

Теперь, когда они приближаются ко мне, я думаю о том, кто знал об этой уязвимости. Конечно же, Мадок. Может, это его метод отплатить мне за предательство. Может, довериться мне было уловкой. В конце концов, он знал, что я направляюсь в его поместье сегодня вечером. И мы потратили время на планирование ловушек, подобных этой.

К сожалению, я думаю о предупреждении Таракана: В следующий раз возьми члена королевской гвардии. Возьми одного из нас. Возьми облако спрайтов или пьяного сприггана. Просто возьми кого-нибудь.

Но сейчас только я одна. В полном одиночестве.

Я призываю лошадь бежать быстрее. Если я смогу пройти через лес и подойти достаточно близко к дому, буду в безопасности. Там есть стражи и, независимо от того, нанял Мадок этих всадников или нет, он никогда не позволил бы гостю, не говоря уже о его приёмной дочери, быть убитым на его собственных землях.

Эти же не будут играть по правилам вежливости.

Всё, что мне нужно сделать, добраться туда.

Копыта громче стучат позади меня, когда мы проносимся по лесу. Я оглядываюсь назад, ветер попадает в лицо, растрепывая волосы, которые лезут мне в рот. Всадники разъезжаются подальше, пытаясь окружить меня и загнать от поместья Мадока к побережью, где негде спрятаться.

Они подходят всё ближе и ближе. Слышу, как они зовут друг друга, но слова теряются на ветру. Моя лошадь быстрее, но они следуют за мной, как вода за течением. Оглядываясь назад, я вижу, что один из них достал лук с чёрными стрелами.

Я поворачиваю лошадь в сторону, только чтобы увидеть, что мне перекрывает путь другой наездник.

Они в броне, с оружием в руках. У меня всего пару ножей и Закат сзади на седельных сумках вместе с небольшим арбалетом в самой сумке. Я ходила по этим лесам в детстве сотни раз; я никогда не думала, что мне нужно будет одевать броню для битвы здесь.

Мимо проносится стрела, а другой всадник останавливается, размахивая клинком.

Я не смогу их обогнать.

Я встаю в стременах, уловка, которая я не уверена, что сработает, а затем хватаюсь за ближайшую крепкую ветку. Один из белоглазых скакунов обнажает зубы и кусает моего скакуна за бок. Бедное животное ржёт и встаёт на дыбы. Кажется, в лунном свете я разглядываю янтарные глаза, длинный меч всадника поднимается в воздух.

Я прыгаю вверх, хватаясь за ветку. На мгновение я просто держусь за неё, тяжело дыша, пока всадники проходят подо мной. Они окружают меня. Один делает глоток из фляги, оставляя золотое пятно на губах.

— Маленькая кошка на дереве, — зовёт другой. — Спускайся к лисам!

Я поднимаюсь на ноги, помня об уроках Призрака, и бегу по ветке. Три всадника кружат подо мной. В воздухе что-то сверкает, и топор летит в мою сторону. Я ускользаю, стараясь не упасть. Оружие кружится мимо меня, попадая в ствол дерева.

— Хорошая попытка, — говорю я, пытаясь сказать что-либо, чтобы не выказать ужас. Я должна уйти от них. Должна подняться выше. Но что дальше? Я не смогу бороться с семерыми. Даже если я захотела бы попробовать, меч всё еще привязан к лошади. Всё, что у меня есть — несколько ножей.

— Спускайся, человеческая девушка, — говорит один из них с серебристыми глазами.

— Мы слышали о твоей злобе. Мы слышали о твоей жестокости, — говорит второй глубоким, мелодичным голосом, который похож на женский. — Не разочаровывай нас.

Третий натягивает следующую стрелу с чёрным наконечником.

— Если я кошка, то буду царапаться, — говорю я, вытаскивая два ножа в форме листа и направляя их к всадникам. И бросаю: один промахивается, а второй попадает по доспехам, но я надеюсь, что мне хватит отвлечения, чтобы забрать топор из дерева. Затем я начинаю двигаться. Я прыгаю с ветки на ветку, вокруг пролетают стрелы, и я благодарна за всё, чему меня научил Призрак.

Но стрела попадает в моё бедро.

Я не могу сдержать вскрик боли. Я вновь начинаю двигаться, не обращая внимания на рану, но скорость исчезла. Следующая стрела пролетает так близко от меня, что спасает всего лишь удача.

Они могут достаточно хорошо видеть, даже в темноте. Могут видеть намного лучше, чем я.

У всадников есть все преимущества. Пока я на деревьях, но не могу спрятаться, всё, что я из себя представляю, так это немного сложную цель, но забавную и хитрую. Чем больше я устаю, тем больше истекаю кровью, и чем больше я злюсь, тем медленнее становлюсь. Если я не поменяю правила игры, то проиграю.

У меня даже есть шансы. Я должна сделать что-то, чего они не ожидают. Если я не могу видеть, то должна довериться своим другим чувствам.

Глубоко вздохнув и не обращая внимания на боль в ноге и всё еще торчащую из неё стрелу, еще и с топором в руках, я с прыжком спрыгнула с ветки.

Всадники пытаются развернуть лошадей, чтобы убежать от меня или преследовать.

Я ударяю наездника в грудь топором. Сила прогибает его броню внутрь. Это довольно эффективно — или было бы, если бы я не потеряла равновесие мгновение спустя. Оружие выпадает из моей руки, когда я падаю. Я сильно ударяюсь о землю, выбивая из лёгких дыхание. Сразу откатываюсь, чтобы избежать ударов копытами. В голове звенит, а нога будто поглощена пламенем, когда я поднимаюсь на ноги. Я сломала основание стрелы, торчащей из меня, но она проникла глубже.

Всадник, которого я ударила, висит в седле, тело обмякло, а губы в крови. Другой всадник отходит в сторону, третий идёт прямо на меня. Я достаю нож, когда лучник, приближаясь ко мне, пытается взять свой меч.

Шесть на одного — шансы намного лучше, особенно когда четверо всадников отступают назад, будто не думали, что могут пострадать.

— Достаточно жестоко для вас? — кричу я им.

Всадник с серебряными глазами подходит ко мне, и я метаю нож. Он попадает в цель, но лишь задевает бок лошади. Животное поднимается. Но когда он пытается восстановить контроль над лошадью, на меня наваливается еще одна кобыла. Я хватаюсь за топор, глубоко вздыхаю и сосредотачиваюсь.

Скелетная лошадь смотрит на меня своими белыми глазами без зрачков. Она выглядит голодной.

Если я умру здесь, в лесу, потому что не подготовилась достаточно, потому что я была слишком отвлечена, чтобы потрудиться надеть свой собственный проклятый меч в ножнах, я буду совершенна зла на себя.

Я готовлюсь к тому, что второй всадник обрушится на меня, но я не уверена, что смогу выдержать это. Я отчаянно пытаюсь придумать другой вариант.

Когда лошадь приближается, я падаю на землю, борясь с каждым инстинктом выживания, пробуждающим меня убежать от огромного животного. Она устремляется ко мне, и я поднимаю топор и рублю вверх. Кровь брызгает мне в лицо.

Существо бежит, а затем падает со зловещим пронзительным звуком, наваливаясь своей массой на ногу всадника.

Я поднимаюсь на ноги, вытирая лицо, как раз вовремя, чтобы увидеть рыцаря с серебристыми глазами, готовящегося атаковать. Я усмехаюсь ему, поднимая кровавый топор.

Всадник с янтарными глазами направляется к своему павшему товарищу, призывая остальных. Рыцарь с серебристыми глазами поворачивается к своим спутникам.

Пойманный в ловушку наездник борется, когда я наблюдаю за тем, как два других всадника освобождают его и поднимают на свою лошадь. Затем шесть всадников уходят в ночь, уже без смеха.

Я жду, боясь, что они могут вернуться, боясь, что что-то худшее выскочит из тени. Минуты летели незаметно. Самый громкий звук — моё рваное дыхание и рёв крови в ушах.

Шатаясь, мучительно иду по лесу, только чтобы найти своего коня, лежащего в траве, пожираемого лошадью мёртвого всадника. Я машу топором, и он убегает. Однако это никак не поможет моей бедной лошади стать менее мёртвой.

Моя сумка исчезла с её спины. Должно быть, упала во время езды, вместе с моей одеждой и арбалетом. Ножи тоже исчезли, лежали в лесу, когда я их бросила, и, вероятно, потеряла в кустах. По крайней мере, Закат все еще здесь, привязанный к седлу. Я освобождаю меч отца судорожными пальцами.

Используя его как трость, мне удаётся протащить себя до самой крепости Мадока и смыть кровь на улице снаружи.

Внутри я встречаю Ориану, сидящую возле окна. Она вышивала. Она смотрит на меня своими розовыми глазами и не пытается улыбаться, чтобы успокоить меня.

— Тарин наверху, Виви с девушкой тоже. Оук спит, а Мадок планирует. — Она осматривает мой вид. — Ты упала в озеро?

Я киваю.

— Глупо, правда?

Она делает другой стежок. Я иду к лестнице, и она вновь говорит, прежде чем моя нога ступает на первую ступень

— Будет слишком плохо, если Оук останется со мной в Фейриленде? — спрашивает она. После долгой паузы она шепчет:

— Я не хочу терять его любовь.

Ненавижу то, что должна сказать то, что она и так знает.

— Здесь не было бы конца речам, полным яда, слухов о короле, каким он бы был, если бы Кардан был в стороне — и это, в свою очередь, могло бы заставить тех, кто верен Кардану, желать вывести Оука из игры. И это даже если не думать о больших угрозах. Пока Балекин жив, Оуку будет куда безопаснее вдали от фейри. Плюс к этому есть Орлаг.

Она кивает с мрачным выражением лица и поворачивается к окну.

Может, ей просто нужен кто-то, кого можно считать злодеем, кто-то, кто будет виноват в том, что их разлучили. Ей повезло, что я та, кого она уже не любит. Тем не менее, я помню, каково это было — скучать по тому месту, где я выросла, по людям, которые меня воспитывали.

— Ты никогда не потеряешь его любовь, — говорю я, мой голос звучит так же тихо, как и её. Я знаю, что она меня слышит, но не поворачивается.

Я поднимаюсь по лестнице, нога болит. Я уже стою на лестничной площадке, когда Мадок выходит из своего кабинета и смотрит на меня. Вдыхает запах. Интересно, чувствует ли он запах крови, всё еще струящейся по моей ноге, или запаха грязи, вместе с этим холодной воды из колодца?

Холод пробирает до костей.

Я иду в свою старую комнату и закрываю дверь. Протягиваю руку под спинку кровати и радуюсь, что один из моих ножей всё еще там, в ножнах и немного пыльный. Я оставляю его на том же месте, чувствуя себя немного более в безопасности.

Я хромаю к своей старой ванне, кусаю внутреннюю сторону щеки от боли и сажусь на край. Затем откатываю штаны и осматриваю, что осталось от стрелы. Треснувший наконечник — ива, испачканная пеплом. Сам же наконечник сделан из зубчатого рога.

Мои руки начинают дрожать, и я понимаю, как быстро бьётся моё сердце, как всё расплывается в глазах.

Ранения от стрел плохи, потому что каждый раз, когда двигаешься, рана ухудшается. Тело не может зажить из-за инородного тела и чем дольше оно там, тем труднее излечиться.

Глубоко вздохнув, я подвожу палец к наконечнику стрелы и слегка надавливаю на него. Мне так больно, что я задыхаюсь, и на мгновение в голове не остаётся ни одной мысли, но, вроде, стрела не застряла в кости.

Я готовлюсь, беру нож и разрезаю около дюйма кожи моей ноги. Это мучительно, и я вдыхаю неглубокие вдохи, когда вжимаю пальцы в кожу и вытаскиваю наконечник стрелы. Так много крови, слишком много. Я прижимаю руку к ране, пытаясь остановить кровь.

Некоторые время у меня кружится голова, и я не могу ничего сделать, кроме как просто сидеть вот так.

— Джуд? — Виви появилась в дверях. Она смотрит на меня, а затем и на ванну. Её кошачьи глаза расширяются.

Я качаю головой.

— Не говори никому.

— У тебя кровь, — говорит она.

— Перенеси меня… — начинаю говорить я, а потом замираю, понимая, что мне нужно зашить рану, а я об этом не подумала. Может, я не так уж сохранила здравый смысл, как казалось. Шок не всегда бьёт сразу. — Мне нужна игла и нитка, вышивальная. Ткань, чтобы зажать рану.

Она хмурится на нож в моей руке, на свежесть раны:

— Ты сама себя ранила?

Это на мгновение выводит меня из оцепенения.

— Да, я сама в себя выстрелила.

— Хорошо, хорошо, — она передаёт мне рубашку с кровати и затем выходит из комнаты. Я прижимаю ткань к ране, надеясь замедлить кровотечение.

Когда она возвращается, держит в руках белую нить и иглу. Эта нить недолго будет белой.

— Хорошо, — говорю я, пытаясь сосредоточиться. — Хочешь держать или шить?

— Подожди, — говорит она, смотря на меня так, словно ей хотелось бы выбрать третий вариант. — Разве ты не думаешь, что нужно позвать Тарин?

— В ночь перед её свадьбой? Абсолютно нет. — Я пытаюсь заправить иглу, но мои руки слишком сильно дрожат, так что это очень трудно. — Хорошо, теперь сдвинь стороны раны вместе.

Виви опускается на колени и делает это, скривившись. Я задыхаюсь и пытаюсь не потерять сознание. Еще несколько минут, и я смогу сесть и расслабиться, обещаю я себе. Еще несколько минут, и всё, больше подобного не будет.

Я сделала стежок. Больно. Очень больно, больно и еще раз больно. После того, как заканчиваю, я вымываю ногу и отрываю чистую часть, чтобы перевязать рану.

Она подходит ближе.

— Ты можешь стоять?

— Через минуту, — я качаю головой.

— А как же Мадок? — спрашивает она. — Мы могли бы сказать…

— Никому, — говорю я и, схватившись за край ванны, толкаюсь ногами, сдерживая крик.

Виви включает воду, и вода смывает кровь.

— Твоя одежда промокла, — говорит она, хмурясь.

— Подай мне платье оттуда, — говорю я. — Ищи что-то, похожее на мешок.

Я заставляю себя дохромать до стула и сесть. Затем стаскиваю свой пиджак и рубашку под ним. Обнаженная до пояса, я не могу зайти дальше, не могу переносить боль.

Виви приносит платье — такое старое, что Тарин даже не удосужилась принести его мне — и одевает его на мою голову, а затем направляет мои руки через рукава, будто я ребёнок. Осторожно, она снимает мои ботинки и остатки брюк.

— Приляг, — говорит она. — Отдохни. Хизер и я можем отвлечь Тарин.

— У меня всё будет хорошо, — говорю я.

— Тебе больше ничего не нужно делать, это всё, что я говорю, — похоже, Виви обдумывает о том, кто знал о моём приезде сюда. — Кто это сделал?

— Семь всадников — может, рыцари. Но кто на самом деле стоял за атакой? Я не знаю.

Виви глубоко вздыхает.

— Джуд, вернись со мной в мир людей. Это не обязательно должно быть нормальным. Это не нормально.

Я встаю со стула. Я предпочту ходить на раненой ноге, чем выслушивать это.

— Что бы произошло, если бы я не зашла к тебе? — требует она.

Теперь, когда я встала, нужно двигаться или вообще больше не идти. Я направляюсь к двери.

— Я не знаю, — говорю я. — Но я знаю вот что: опасность может найти меня и в мире смертных. Моё присутствие здесь позволяет мне быть уверенной, что тебя и Оука охраняют там. Слушай, я понимаю, что ты думаешь, что это глупо. Но не веди себя так, будто это бесполезно.

— Я не это имела в виду, — говорит она, но к тому времени я уже в коридоре. Я резко открываю дверь в комнату Тарин, чтобы увидеть, как она и Хизер смеются над чем-то. Они останавливаются только тогда, когда мы заходим.

— Джуд? — спрашивает Тарин.

— Я упала с лошади, — говорю я её, и Виви не возражает. — О чём болтаете?

Тарин нервничает и проходит по комнате, чтобы дотронуться до полупрозрачного платья, которое она наденет завтра, и венок, сотканный из свежесобранной зелени, выращенной в садах гоблинов.

Я понимаю, что серьги, которые я купила для Тарин, пропали, потерянные вместе с остальной частью сумки. Разбросаны среди листьев и подлеска.

Слуги приносят вино и пирожные, а я слизываю сладкую глазурь и позволяю разговору закружить мня. Боль в ноге отвлекает, но еще больше отвлекает воспоминание о смеющихся всадниках, воспоминание о том, как они кружили под деревом. Воспоминание о том, что я ранена, напугана и совсем одна.

…

Когда я просыпаюсь в день свадьбы Тарин, то просыпаюсь в постели своего детства. Такое чувство, что я вышла из глубокого сна, и на мгновение я не та, кого я знаю — я даже не помню, кто я. Пару мгновений в сверкающих лучах позднего дня я верная дочь Мадока, мечтающая стать рыцарем при дворе. Затем последнее полугодие возвращается ко мне, как теперь знакомый вкус яда во рту.

Нога вспыхивает от небрежно выполненных стежков.

Я поднимаюсь и разворачиваю ткань, чтобы осмотреть рану. Она ужасная и опухла, а стежки заставляют желать лучшего. Моя нога болит.

Гнарбон, огромный слуга с длинными ушами и хвостом, входит в мою комнату с запоздалым стуком. Он несёт поднос с завтраком. Я быстро закрываю ногу одеялом.

Он ставит поднос на кровать без комментариев и идёт в ванну. Я слышу, как набирается вода, чувствую запах измельчённых трав. Я так и сижу, ожидая, пока он не уйдёт.

Я могла бы ему сказать, что мне больно. Это было бы просто. Если бы я попросила Гнарбона отправиться за военным лекарем, он бы это сделал. Конечно, рассказал бы Ориане и Мадоку. Но моя нога будет хорошо зашита, и точно не будет никакой инфекции.

Даже если Мадок послал всадников, думаю, он всё равно позаботится обо мне. В конце концов, из вежливости. Хотя он воспримет это как уступку. Я признаю, что он мне нужен, что он победил. Что я вернусь домой навсегда.

И всё же, в утреннем свете, я вполне уверена, что не Мадок послал всадников, даже если это была ловушка, которую он мог бы спланировать. Он бы никогда не послал убийц, которые отстали бы и уехали, когда численность была на их стороне.

Как только Гнарбон выходит, я жадно выпиваю кофе и иду в ванную.

Такая молочная и ароматная, и только под водой я могу позволить себе заплакать. Только под водой я могу признать, что чуть не умерла, и что я была в полном ужасе, и хочу, чтобы был кто-то, кому я могу всё это рассказать. Я задерживаю дыхание до тех пор, пока не перестаю дышать.

После ванной я укутываюсь в старую одежду и возвращаюсь в кровать. Пока я пытаюсь решить, стоит ли отправлять слугу обратно в замок, чтобы принести мне другое платье, или же я должна просто одолжить что-то у Тарин, Ориана заходит в комнату с серебристой тканью в руках.

— Слуги сказали, что ты не принесла багаж, — говорит она. — Полагаю, ты забыла, что свадьба твоей сестры потребует нового платья. Или вообще платья.

— По крайней мере, один гость будет голым, — говорю я. — Ты знаешь, что это правда. Я никогда не была ни на одном празднике фейри, где все одеты.

— Ну, раз уж это твой план, — говорит она, разворачиваясь на каблуках. — Тогда, полагаю, всё, что тебе нужно, так это красивое ожерелье.

— Подожди, — говорю я. — Ты права. У меня нет платья, и оно мне нужно. Пожалуйста, не уходи.

Когда Ориана поворачивается, на её лице появляется намёк на улыбку.

— Как необычно, что ты на самом деле говоришь что-то не враждебное.

Интересно, каково ей жить в дома Мадока, быть послушной женой и приложить руку к тому, чтобы все его замыслы были разрушены. Ориана способна на более сложные вещи, чем я могла себе представить.

И она принесла мне платье.

Это похоже на доброту, пока она не раскладывает его на моей кровати.

— Это одно из моих, — говорит она. — Я верю, что подойдёт.

Платье серебряное и напоминает немного кольчугу. Оно красивое, с рукавами-трубами, разрезанными по всей длине руки, показывая кожу, и есть глубокий вырез, который выглядел бы красиво на Ориане, но для меня — совсем по-другому.

— Это немного, ох, смело для свадьбы, ты не думаешь? Не получится надеть его с бюстгальтером.

Она на мгновение смотрит на меня озадаченным, почти уничтожающим взглядом.

— Думаю, я могу это примерить, — говорю я, вспоминая, что только что пошутила о том, что я пойду голой.

Будучи фейри, она не собирается уходить. Я отворачиваюсь, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы отвлечь внимание от ноги, когда раздеваюсь. Затем натягиваю платье через голову и позволяю ему скользнуть по бёдрам. Оно блестяще сверкает, но, как я и подозревала, показывает большую часть моей груди. Слишком много.

Ориана кивает, довольная.

— Я пришлю кого-нибудь, чтобы заплели твои волосы.

Некоторые время спустя гибкая девушка-пикси заплетает мои волосы в бараньи рога и украшает кончики серебряной лентой. Она красит веки и губы серебром.

Затем, одетая, я спускаюсь вниз, чтобы присоединиться к остальным в гостиной Орианы, как будто в последние несколько месяцев ничего не произошло.

Ориана одета в платье бледно-фиолетового цвета с воротником из лепестков, которые поднимаются к её челюсти. Виви и Хизер в смертных одеждах, Виви в развевающемся платье с рисунком глаза, а Хизер в коротком розовом платье с маленькими серебристыми блёстками по всей длине. Волосы Хизер стягивают сверкающие розовые заколки. Мадок одет в длинную сливовую тунику, Оук одет в цвета отца.

— Привет, — говорит Хизер. — Мы обе в серебре.

Тарин еще не пришла. Мы сидим в гостиной, пьём чай и едим лепёшки.

— Ты действительно думаешь, что она справится с этим? — спрашивает Виви.

Хизер бросает на неё шокированный взгляд, ударяя ногой.

Мадок вздыхает.

— Говорят, что мы извлекаем уроки из наших неудач лучше, чем из успехов, — говорит он, смотря на меня.

Затем Тарин, наконец, спускается к нам. Она одета в сиреневое платье с невероятно тонкой тканью, наслоённой друг на друга, между которой прячутся цветы и травы, чтобы подчеркнуть её фигуру и чтобы она выглядела как живой букет одновременно.

Её волосы заплетены в корону с зелёными цветами.

Она выглядит красивой и мучительно человеческой. Во всей этой ткани она похожа на жертву, а не на невесту. Она улыбается нам, застенчивая и блестяще счастливая.

Мы все встаём и говорим ей, как она красива. Мадок берёт её за руки и целует в щёку, глядя на неё, как любой гордый отец. Даже если он думает, что она делает ошибку.

Мы садимся в карету вместе с маленьким хобом, который будет двойником Оука, а затем они меняются пиджаками, как только мы оказываемся внутри, и с тревогой сидит в углу.

По дороге в поместье Локка Тарин наклоняется вперёд и сжимает мою руку.

— Как только я выйду замуж, всё будет иначе.

— Некоторые вещи, — говорю я, не совсем уверенная, что она имеет в виду.

— Папа обещал держать его в узде, — шепчет она.

Я вспоминаю призыв Тарин ко мне отстранить Локка от должности Мастера Пирушек. Сдержанность Локка, вероятно, заставит Мадока отвлекаться на него, что, похоже, не так уж и плохо.

— Ты рада за меня? — спрашивает она. — Действительно?

Тарин была ближе ко мне, чем кто-либо другой во всём мире. Она знала обо всех моих чувствах, о моей боли, маленькой и большой, большую часть моей жизни. Было бы глупо позволять чему-либо мешать этому.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива, — говорю я. — Сегодня и всегда.

Она нервно улыбается мне, и её пальцы сжимают мои.

Я всё еще держу её за руку, когда появляется лабиринт. Я вижу трёх девушек-пикси в прозрачных платьях, летящих над зеленью и хихикающих вместе, а затем и другой народец, ожидающий начала церемонии. Как Мастер Пирушек, Локк организовал свадьбу, достойную этого звания.